Я не учел одного различия между днями прощания с Блейком и Эли – у родителей Эли были истории о его детстве.
Мы выходим на крыльцо, и поднявшийся ветер треплет нам волосы.
Пирс останавливается.
– Мы собирались развеять песок на водопадах, но, может, развеем немного и здесь?
Мы все киваем. Мелисса держится стоически. Думаю, будучи хирургом, который каждый день имеет дело со смертью и умиранием, она почти утратила сентиментальность. И все же слезы текут по ее щекам.
Пирс открывает банку, опускает в нее руку и достает горсть песка. Затем он отдает эту маленькую часть духа Эли ветру, который однажды коснулся его лица.
Мы с Джесмин сидим на заднем сиденье внедорожника Мелиссы. Она ведет машину. Пирс сидит рядом с ней и держит на коленях банку с песком, от которой не отрывает взгляда. Мимо нас вдоль шоссе проносятся деревья в огненно-красном, желтом и оранжевом уборе. Но на большей части деревьев все еще потускневшая поношенная зелень, до сих пор напоминающая о лете.
Уголком глаза я перехватываю взгляд Джесмин. Она кладет руку на мою сторону сиденья, поднимает большой палец вверх и приподнимает брови. Я кладу руку на ее сторону и изображаю «так себе». Потом я выбрасываю палец верх и поднимаю брови, а она повторяет мое «так себе».
Мы едем в тишине. И вправду, существует кое-что похуже пустых разговоров.
– Нам очень нравились эти однодневные поездки, – наконец нарушает молчание Мелисса. – Это был один из тех редких случаев, когда Эли сбрасывал свою защитную скорлупу и много чего рассказывал нам.
– Возможно, во мне говорит историк, – вступает Пирс, – но я не могу перестать думать о той бабочке, взмахивающей крыльями, и о непредвиденных последствиях, к которым этот взмах приводит. В одной из подобных поездок мы все решили, что Эли вместе с Адейр должны поступить в Художественную академию Нэшвилла.
Вот черт! Не лучшее направление для разговора. Я смотрю прямо перед собой, боясь даже шелохнуться, адреналин бурлит в моих венах. Искоса бросаю быстрый взгляд на Джесмин.
– Что ж, последствием решения стало то, что Эли получил прекрасное образование и нашел отличных друзей. – В голосе Мелиссы слышится нотка раздражения.
– Послушай, Мел, не надо принимать все в штыки. Я просто высказываю наблюдения.
– Я чувствую осуждение в твоих «наблюдениях».
Теперь нас двое.
– Ошибаешься.
– Правда?
– Да, правда. Я говорю не с точки зрения морали. Я констатирую исторический факт – если бы Эли не поехал учиться в Художественную академию Нэшвилла, он никогда не оказался бы в машине с Марсом и Блейком.
Какую-то долю секунды я прикидываю, как сильно пострадаю, если распахну дверцу машины и выкачусь на шоссе.
– Ты можешь не признавать наличия морального осуждения в «фактах», но оно там есть. Даже высказывание подобных наблюдений – уже моральное осуждение. В любом случае давай обойдемся без этого, – Мелисса машет пальцем между собой и Пирсом, – перед нашими гостями?
Я вжимаюсь в сиденье. Джесмин тихонько придвигает свою ногу и слегка наступает на мою. Я здесь, я на твоей стороне – вот что говорит это движение.
Пирс поворачивается к нам.
– Никто не против того, чтобы мы сегодня, вспоминая жизнь Эли, были максимально открытыми и честными? Кто-нибудь думает, что держать все в себе будет полезно? Кому-нибудь кажется, что таким образом мы окажем памяти Эли услугу?
Я замечаю в зеркале заднего вида, как Мелисса закатывает глаза.
– Было бы очень хорошо – и уважительно по отношению к памяти Эли, – если бы мы вспоминали его жизнь, не пытаясь разобраться в причине… или причинах его гибели. Мы тут не пытаемся выяснить, кто построил Стоунхендж.
Так. Ладно. Видимо, это будет совсем не похоже на день прощания с Блейком. Находиться рядом со ссорящимися взрослыми – это отстой. Находиться рядом со ссорящимися родителями твоего мертвого друга – еще больший отстой. Находиться рядом с родителями твоего мертвого друга, ссорящимися из-за того, что, возможно, именно ты убил своего друга, – худший отстой из всего возможного.
Пирс начинает отвечать.
– Наш первый с Эли поцелуй… – неожиданно вмешивается Джесмин, и все замолкают. Я испытываю облегчение, хотя и подозреваю, что эта история еще заставит меня страдать.
– …был после выступления в рок-лагере. Мы тусовались за сценой, а люди расходились. Народу было много, но почему-то в тот момент, когда я пошла в гримерку за синтезатором, там был только Эли. Он забирал свои гитару и усилитель. И мы похвалили друг друга и каким-то образом оказывались все ближе и ближе. Из-за этого я так нервничала, но мне это понравилось. Такое же чувство, как на сцене. И потом мы просто… поцеловались. Не помню, кто был инициатором. Может, мы оба. Это был быстрый поцелуй, мы услышали, что кто-то идет. Но я помню, как весь день смеялась без причины. Родители, наверное, подумали, что я накурилась.