Джесмин смотрит на меня.
– Тебе весело?
Я не осознавал, что впился в нее взглядом, мой разум витал где-то очень далеко.
– О… да. Определенно.
– Мы еще заставим тебя полюбить музыку.
– Да ладно. Я постоянно слушаю, как ты упражняешься, и я обожаю музыку, которую ты мне играла.
– В смысле – подсадим на музыкантов, которые не я.
– Ну хорошо, только тогда и тебя подсадим на другие книги.
– Договорились.
Затем свет опять погас. Джесмин чуть подпрыгивает вверх-вниз и издает тихий звук ип. Она хватается за мое запястье, ее пальцы теплые и гладкие, как впитавший свет солнца плавник, кольца холодят мою кожу.
Я чувствую почти физическую боль, когда она отпускает мою руку и присоединяется к бурным аплодисментам для Диэрли.
Он вышагивает на сцену, высокий, лощеный и худой, в черных джинсах, черных ботинках, сетчатой ковбойской рубашке и черной джинсовой куртке. Члены его группы, крутые и резкие, как бритвы, следуют прямо за ним и занимают свои места на сцене, освещенной узкими лучами белого света, из-за чего кажется, будто они играют на звездном небе. Диэрли направляется к центру сцены, вешает гитару на плечо и подходит к микрофону, его темные растрепанные волосы обрамляют небритое лицо.
Группа стартует, словно цунами. Диэрли начинает петь. Джесмин дрожит рядом со мной. Она ошеломлена, и я понимаю почему. Даже у меня эта музыка вызывает внутреннее волнение.
Спустя пару минут после начала второй песни Джесмин кладет руку мне на плечо и притягивает к себе.
– Это шоу изменило бы Эли.
Не то чтобы я ожидал чего-то такого, но это мне сейчас хотелось от нее услышать меньше всего.
Диэрли заканчивает третью песню, берет полотенце, вытирает лицо и делает глоток воды.
– Эй, Нэшвилл, хорошо быть дома!
У всех сносит крышу. Он вглядывается в толпу.
– Спасибо всем за то, что пришли сегодня. Я вижу тут друзей. Я вижу людей, которые для меня как семья. Это такая честь – стоять на этой сцене.
Джесмин снова притягивает меня к себе.
– Он из Теннесси. Прямо рядом с Фол-Крик, на самом деле.
Мой живот бунтует, он урчит, выворачиваясь наизнанку. Я пытаюсь его успокоить. Ревность неприятна. Особенно когда она направлена…По правде говоря, я не знаю, на кого она направлена. На Диэрли? Эли? На всех людей вокруг меня, спокойно наслаждающихся концертом, не испытывая страха перед тем, что это, может быть, их последний концерт перед отправкой в тюрьму? На Джесмин за то, что способна настолько легко получать от чего-то удовольствие?
Пока Диэрли громыхает, парит и кровоточит в своем представлении, у Джесмин такое же выражение лица, с каким она наблюдала за штормом. Когда смотрела на водопад. Как будто на нее обрушивается симфония цветов. Она поочередно фокусируется то на Диэрли, то на невероятно модном прекрасном блондине, играющем у них в группе на клавишных.
Пожалуйста, просто получай удовольствие. Пожалуйста, позволь ей передать тебе часть ее волнения и красоты, которую она видит.
Даже сильнее, чем я хочу ее, мне хочется ее не хотеть.
Мои мысли спускаются по спирали, как смытая кровь по сливу. Где твоя способность создавать что-то настолько же мощное? Что если бы ты мог очаровать ее этим? Твое сочинительство может только убивать, но у него нет способности заставить ее видеть яркие цвета. Музыка величественна. Я в ярости на себя самого за то, что позволяю рождаться таким злобным чувствам. Это почти то же самое, что злиться на закат.
«Разве это не то, чего ты не заслуживаешь?». Пирс спрашивает меня своим пустым взглядом, тяжелым и темным, как пушечный метал. «Пользуйся билетом моего мертвого сына. Получай удовольствие от шоу, на которое должен был пойти мой мертвый сын. Развлекайся, сидя в кресле моего мертвого сына рядом с девушкой моего мертвого сына».
Я смотрю на Джесмин, на ее лицо, мерцающие глаза, туманящиеся и отдаляющиеся в самые тихие моменты, на губы, бесшумно проговаривающие текст песни, на то, как она движется в такт с музыкой. Меня как будто не существует рядом с ней. Нас разделяет какая-то прозрачная вуаль.