Алексей сидел напротив и наискось от нее; он был хмур, откинулся и держал вытянутые руки на столе; в одной была рюмка, которая одновременно стояла на белой скатерти.
Чокнулись; выпили. Мужики кто стоя, кто сидя: XX век… хотя ныне многие позируют под XIX.
Не сразу осознав, я поразился какому-то из движений Ирины; в следующее мгновение я понял: она выпила. Но как! Это было еле ясное и будто пустое движение; я и увидел-то, ибо был близко и сзади; за ее столом, может, никто и не видел… Хоть все и посматривали искоса на нее: мужики по своим, женщины по своим причинам; она выпила… рюмка уж на столе: до дна. Да: рюмка, а не фужер — из коих пьют, как известно, одно сухое.
В следующий миг я взглянул на Алексея; он как раз опускал глаза — явно после резкого взгляда исподлобья.
Он встретил мой взгляд — он медленно отвернулся; отворачиваться скоро и рефлекторно было не по его части… Он был слишком самолюбив, чтобы пытаться скрыть свой взгляд (на нее); но моя назойливость была ему неприятна.
Я опустил глаза.
— Так вот, — продолжал Александр Пудышев, когда шум утих (относительно). — Мы приехали, так нас повели…
— Друзья мои! — завопили снова за их столом. — Давайте попросим! Гван — та — намера! Попросим наших певцов!
За столом захлопали, завопили; явно было, что кубинцы где-то уж крепко угостили наших этой, на Кубе и верно превосходно звучащей, песней; а тут — а тут мы были в Сантьяго — там, откуда она родом. Вот они, горы, — день встанет; вон она — Гванта́намо… Кайманеро… хотя эти названия ныне и ассоциируются не только с песней.
Действительно, в дальнем углу на возвышении шевелились — настраивая — артисты; это было традиционное кубинское трио мужское — с гитарами; серо-шоколадного цвета ковбойские костюмы с лампасами, бахромой и резкими клешами; эти среднего размера сомбреро; одно — стиснутое с боков.
Все из-за стола — а раз так, то и зал — смотрели на них, улыбались, всхлопывали; они же, чувствуя всеобщее внимание и несколько показывая, что им это привычно, чуть важно и словно сонно улыбались и настраивали гитары — настраивали этим неповторимым изящным щипком с отрывом — со взглядом на гриф, на струны.
— Гван-та-намера! — проскандировал русский стол. Певцы улыбались, глядя и опуская глаза на струны.
— Гван-та-на-мера!! — сильнее проорал стол, обретший уверенность в своем крике после первого крика.
Все смеялись, хлопали.
— Sí, amigos, — вдруг сказал гитарист, оторвав от гитары и подняв руку. Он сказал не сразу после крика, а с достоинством, с музыкальной паузой.
Все опять засмеялись, захлопали. Вдруг те разом зарябили по струнам и крикнули, да, крикнули, хотя и нараспев, высокими голосами:
(На последнем ударном «a» — после t — они делали этот четко отпущенный спад. Кратчайший и, собственно, точнейший перевод всего этого сводится к двум словам: «крестьянка из Гвантанамо».)
Бряцая и распевая, они пошли по залу, приближаясь к столу туристов; они останавливались у малых столов, окружали дам — mujeres, подпевали мужчинам, которые подпевали им; но вот подошли и к нашим.
— Guan-ta-namera!..
Вдруг они заметили Ирину, хотя она сидела ссутулившись — и, по-моему, все время «тихо пила»; они подступили — один, высокий и седоватый, сказал нечто между пением — я расслышал:
— …cubana.
Ясно было: красавица — похожа на кубинку; но…
— Guan-ta-namera!..
Они, распевая, играя и полукланяясь, малыми жестами показывали, что надо бы встать и протанцевать; ей такие вещи, видимо, не надо было объяснять долго; она, посидев и глядя на них, довольно спокойно, грациозно встала, отодвинула стул, оглянулась и поискала глазами; кубинцы, в пении, радостно закланялись — подтвердили, что поняла правильно; двое-трое из наших, конечно, тут же вскочили, но Ирина — как в общем-то всякая женщина в таких ситуациях — верно взяла тон; она еще поискала глазами, оглянулась — ближайший был… Альдо: верный наш Альдо.