— Нет, ты понимаешь.
— Да не понимаю — честно. Вечно ты меня в чем-то подозреваешь и уличаешь. Пойми, что я проще, чем ты думаешь.
— Ничего себе проще. Таинственные болезни; вся эта нелюбовь к «словам».
— У каждого человека есть свое — личное. Это естественно. Да и в этом во всем, о чем ты говоришь, ничего нет особенного — неясного; просто… ну, неприятно мне говорить, вот и все. Что же тут… такого.
— Ну, неприятно так неприятно. Но пойми, мне трудно с тобой; я не могу всё… угадывать. Я не господь бог. Коли же я неприятен тебе, так не звони, отказывайся от встреч; но ты же звонишь, приходишь. Извини, конечно; но ты понимаешь.
— Да нет, если тебе неприятно, то я могу, конечно, не звонить, не приходить.
— Ага! Все-таки женщина ты!
— А кто сказал, что я не женщина?
— Но все эти добродетели, которые ты перечислила, — все они какие-то… мужские.
— Это какие добродетели?
— Да вот по поводу ответственности. Она ведь и ответственность есть — мужская, женская.
— Надоело мне это все — «мужское», «женское». Какой-то ты… ты вот самоуверен, а чего-то не понимаешь.
— Мы с тобою чрезмерно часто употребляем слова «понимаешь», «не понимаешь»: тебе это не кажется подозрительным?.. Сначала я, а потом ты.
— Разумеется, я снова потом. Ты считаешь себя таким умным; а сам не всегда умен.
— Опять! Ха-ха!
Она, чуть розовая уж, начала вдруг делать лицом тот «жест» — иначе не скажешь, — который, как оказалось потом, был столь характерен для нее: нервически, глубоко двигать углом губ, поводить густыми бровями.
Я уже знал по долгим кабацким разговорам, что задел ее больную струну — «дал понять» (хотя, как и всегда, не хотел этого), что я ее «не принимаю всерьез» как ум, как личность; женская черта в отношениях со мной.
Она проявлялась обычно, когда она пьянела хоть чуть.
— Ну, ну-ну, — заговорил я, беря ее за руку: ибо знал, что секунда — и она вскочит и побежит… при этом не теряя и своего «спокойствия». — Но просто, мне смешно, что я — глуп.
— Ты та́к уж не допускаешь этого?
— Да нет, Ирина; ну, пойми, что ты зря… заводишься; если хочешь, наоборот, меня умиляет, что меня обвинили в глупости. Мой «крест» обратен твоему; всю жизнь меня обвиняли в рассудочности, в склонности к схеме, всю жизнь мне говорили — слишком умен; такая уж у нас… привычка. Пойми, что это не похвала тоже. Оно и ум, как ты знаешь, бывает разный; но меня-то уличали, так сказать, в том, в плохом (гм! гм!) уме. И поэтому, когда мне говорят, что я глуп, я не обижаюсь; ну, я объяснил тебе?
— Зато я, по твоему мнению, конечно, обижаюсь как раз потому, что мне ума — не хватает.
— Да нет; о боже.
— Что́ — о боже? Я пошла.
— Да подожди же — ну черт возьми; ну, сиди.
— «Черт возьми»? До свиданья. Всего хорошего.
— Ну сиди, Ирина; ну, бога ради. Ну, я не знаю, как тут сказать.
Она уж привстала, но на сей раз вновь уселась.
— Я с тобой — я, наоборот — пожалуй, впервые в жизни! — я чувствую, что я — порой — более мягкая сторона; не знаю уж, ум ли, что́ тут — у тебя, — но так… Правда, это порою; я знаю, что в принципе я все равно и жестче, и сильнее тебя… Но — так; я, вот, чувствую, что впервые в жизни я порой — мягкая сторона; а ты — твердая.
Она успокоилась и подумала.
— Ты знаешь, Алеша, — открыто сказала она. — Это я такая. Я так поставила себя с людьми. Так было… так и есть.
— Ну уж. В общем ты — женщина… хотя и холодная порою душевно. Любить ты, что ли, не умеешь? «Слов» не терпит; скажите.
— Это я-то? Я с тринадцати лет занимаюсь… этим, — вдруг сказала она.
— Чем — этим? — спросил я лишь ради ритма, хотя и понял.
— Этим; ну, ты понял. Хотя это и не любовь как чувство: как ты скажешь.
Я открыл в ней странную черту; она не одобряла не только тех, но и этих «слов» — не одобряла ругательств больших и малых: всего того, чем бравируют многие нынешние дамы; не одобряла разговоров на «всякие сексуальные» темы.
— С тринадцати — это все же слишком.
— С тринадцати лет я «занимаюсь любовью», — все же добавила она спокойно.
— Зачем уж этак. К тому же ты не уважаешь цитат, а цитируешь западные кино, — сказал я. — И что же… тебе сходило с рук? А замуж ты…
— Замуж я вышла в девятнадцать, но вообще…
— Что вообще?
Я спрашивал осторожно — помня о смерти ребенка.
— Но вообще замуж — это… не имеет значения; я вроде и, как ты выражаешься, любила (я мысленно поставил восклицательный знак на полях ее речи!) своего мужа — кстати, давно надо бы развестись, неудобно перед человеком (последние слова она сказала все же с оттенком рисовки, хотя и спокойной). Я предлагала, но он не являлся и не давал бумаги. …Так вот, я вроде… я была привязана к своему мужу, вроде вот как сейчас — к тебе (сказала она хладнокровно); я даже… я и тогда вела себя, вроде вот как сейчас: сейчас ведь у меня нет никого, кроме тебя.