Я, подождав и помолчав, отошел к столу; тепло и чувство тайны боролись с усталым ожиданием, раздражением; смысл последнего был — «о боже. До чего ж охота… самим себе создавать… «великие трудности».
— Я пойду, — сказала она, вставая — застегивая пальто. — Пойду я. Отопри мне.
Все и стыд, и бессмысленность ситуации явились моему сердцу во всей красе.
Но уговаривать — не мое амплуа…
— Ирина! — сказал я, однако, становясь у двери. — Ну угомонись ты, ей-богу. Бога ради. Ложись ты спать. Ну, слава богу, мы хоть куда-то попали; ложись ты. Не хочешь, я и не подойду; но угомонись.
— Алексей Иванович! Езжайте домой! — вдруг сказала она надрывно и «пьяно» (?). — Езжайте домой — я вам говорю! И отоприте… Я не люблю… когда заперто. Так уж было… стояли перед запертой дверью…
Что-то она, видимо, вспомнила о своем первом, что ли; или черт ее там знает, каком.
— Да хватит же, черт возьми, — сказал я, теряя терпение. — Меня не занимают твои воспоминания юности… детства! Я ничего не говорю… плохого. Я говорю: ложись спать… Ложись спать, черт возьми. Нельзя тебе выходить. Ложись спать. Ты понимаешь?
— Отоприте сейчас же! Отоприте, я вас прошу!
— Ну и черт с тобой. Я тебе не Иисус Христос, — объявил я в ярости.
Я щелкнул английским замком — поставил его на собачку.
Она как бы тут же и успокоилась: тихо открыла дверь и пошла — куда-то.
Хуже всего было то, что я подозревал, что она не пьяна; я и с пьяными-то, истинно пьяными, держусь как-то слишком всерьез; а тут…
Я был уверен, что она слегка походит и возвратится — настояла на своем, помнит меня, обо мне — деться некуда; но не тут-то было; но проходили минуты — я почти физически видел, как тает ее след на воде — ищи человека в огромном общежитии, в девять этажей, с длиннейшими заворачивающими коридорами, с одинаковыми дощатыми дверьми в серо-голубой окраске! — а она не появлялась; трудно передать, в какой я был ярости и тоске; вся моя любовь (любовь?) к ней, которая была, по каплям из разных углов души собралась в одно; все мои ревность, злость, весь неуют комнаты, весь алкоголь, вся моя затерянность, затерянность в этом мире — все собралось в некое одно место сердца, все обратилось против меня и бунтовало во мне; «что, друг? что, друг? Не любишь?» — только и спрашивал я себя — и что же, собственно, я этим хотел сказать?
Миновали минуты; не было ее; искать было бессмысленно.
Я ходил по комнате, я стоял у стола; постучали.
По робости стука я понял, что это хозяин комнаты.
— Да, да! — сказал я улыбчивым светским тоном.
Он вошел.
По его лицу я понял, что он заранее знает, что она удалилась; следили за дверью, что ли? А впрочем, есть закон общежития: в нем нет тайн.
Я с улыбкой пожал плечами: все ясно.
— Где она, черт возьми? — спросил я после паузы.
— Да я не знаю; да вы не огорчайтесь, — осторожно ответил он. — Так вы здесь будете?..
Оскорбительность была в этом: «На что тебе теперь моя комната».
— Я сейчас поеду.
— Может, посидите? Найдем…
Он имел в виду, найдем выпить.
— Да чего ж сидеть. Время позднее.
Я держался светского тона; это было единственно возможное в оголтелости, смуте этой довольно уж поздней ночи.
Я как бы переводил ее в день.
— Да вы не огорчайтесь, — повторил он.
Он был много моложе меня; от этого было и еще оскорбительней.
— Да я и не огорчаюсь. Не впервой.
Я принял стиль человека, который устал от своей возлюбленной.
— Да… про нее уж известно, — вдруг сказал он.
Это что же?
Что же им известно?
— Ну да, — ответил я, однако же, не сморгнув. — Не впервые.
— Вы ложитесь спать, а я на другой кровати. Мой сосед в отъезде.
— Да ладно, я сейчас поеду, — сказал я, «задумчиво» ходя по комнате руки глубоко назад — держась за локти: помню это свое…
Но я не уходил — естественно; он понимал меня — тоже естественно; от этого было и еще оскорбительней.
Мы стояли — ходили, — мы говорили о том о сем; я еще надеялся на «что-то», хотя и помнил, что эти «что-то» бывают лишь в кино, — а жизнь достаточно богата, чтобы позволять себе совпадения, когда она того хочет неведомо, и спокойно идти бытовым порядком, без всяких совпадений, когда не хочет. Когда «хочет» этого. Или ничего не хочет. Хотя в общежитии и нет тайн, а найди иголку в стоге. Найдется (тайны не будет!); но поздно.