Горы стояли в медленной дымке; светло-коричневый цвет их казался производным от тепла и от солнца; спутники разбрелись и не тревожили нас; море, в своем серебряном легчайшем тумане, казалось тем светом.
Алексей продолжал о том малом.
— Ребят, вы напрасно, — сказал он, повернувшись уже из двери. — Девочка знает, что делает. Тут никаких… проблем. Вы уж… не волнуйтесь.
И он повернулся снова. Мы кинулись за ним.
— Ты вот что, — говорю я. — Ты уж раз пришел, скажи, где она; затащили пьяную бабу, и рады. Давай говори.
Я держал его за рукав; мой черняво-бордовый стоял за моим плечом.
Рука того была как бы дряблая, но неуловимо и опасно, погружающе живая втайне. Чувствовался слабенький пот его.
— Ребят, я вам говорю, — терпеливо-сонно вновь начал он. — Где девочка, я вам не скажу. Она сама не велела. Вы понимаете? Она знает, чего хочет. Вы какие-то странные, ребята.
— Все же скажи.
— Да не скажу я. Идите домой. Она этого хочет.
Мы смотрели.
— Драться будем?
Он с полминуты смотрел на это молча.
— Зачем драться? Девочку я вам не покажу, — наконец отвечал он. — Она и не со мной. Что я, друга выдам? Вы считаете, это хорошо?
— Говори все же.
Так мы стояли некое время; но тут появилась кастелянша в черном халате — и с ходу начала:
— Здесь драться? Нет, нет. А ну разойдитесь.
Она схватила мою руку, отдирая от его рукава; он тотчас же сориентировался — лишь слегка дернул руку под ее отдирания — освободил ее и пошел — ушел: кастелянша преграждала мне путь:
— Нет! Нет-нет!
Мы стояли с этим: в коридоре, у раскрытой двери.
— Пойду узнаю, кто он такой, — сказал он.
— Да как ты узнаешь?
Мы, как бывает меж мужиками в таких ситуациях, незначаще перешли на «ты».
— Да как ты узнаешь? — снова спросил я — «неисправимый рационалист». — Бывает, что морда знакомая, а не знаешь кто. А эта вроде и не мелькала.
— Узнаю, — отвечал он, — апологет инстинкта и темных бытовых сил.
— Мне без драк! И не пойдешь ты! — погрозила нам женщина; мы только поглядели — мол, сделала свое дело, стерва.
— Небось она его знает, — тоже по какому-то наитию, сказал я: вдруг поглядев на нее внимательно. На ее эдакое плоско-«ханжеское» лицо.
— Маш? — обратился к ней мой хозяин (я так и не ведал его имени).
— Не знаю, — слишком решительно ответствовала она, мотнув головой.
— Э-э-э, Ма-аша, — запели мы оба, одновременно оборачиваясь к ней всем телом.
— А, Маш?
— Знаю, что на девятом; а на моих этажах таких нет, — сказала она, невольно обозначая и причину своей откровенности: лишь бы да не в моем хозяйстве.
— Где на девятом?