Все черное бытие мороза и ночи охватывает человека среди молчащего, мертвого города, чернеющего лишь в потусторонне-космических остовах; железо и глыбы цемента чудятся даже в молчании скверов и призрачно-мертвенно освещенных витрин; Москва — не ночной город, в ней нет жизни поздней ночью; да, витрин; а уж громады за ними… громады поистине торжественные и дикие; громады, невозможные в этой серой природе; громады, гонящие мысль о возможности, о самой лишь робкой возможности существования живой жизни.
Ведь знаешь тем, что было твоим умом: «жилые дома»… пакгаузы, заводы и элеваторы, и передаточные наклоны — с тоже мертвыми окнами, цепью; но черна ночь, но морозен мороз — и нет спасения уму бедному от всей мощи мертвой жизни, всей мощи той черной толщи, всей мощи дрожи; и нет его — твоего ума.
И молча стоял я на обочине дороги, видя четкий и белый пар — и закованно голосуя машинам, «фырчащим» мимо; но благо шоферам — шофер найдется; на той стороне улицы, как водится, остановился некий «сер-бур-малиновый» то ли «г…воз», то ли хлебовоз — не все ли равно сей миг; и натужный, бытовой голос, который, без всяких метафор, тебе слаще райского пения, произносит в морозе, в «неверном свете»:
— Куда? Э?
— На… (туда-то), — спокойно орешь ты.
И он думает секунду.
— Поехали! — орет он, уж «раздувая» мотор.
И ты переходишь улицу — и ты дома.
Ибо машина, нутро машины — это уж дом человеческий; и какие бы химеры ни изводили тебя снаружи, здесь ты во власти тепла и хлеба.
Здесь — дом и быт.
О, сердце человеческое, даже и самое холодное; как слабо ты.
Едем.
— Что-то… поздно вы, — замечает шофер.
И эти, как говорится, простые слова еще жалостней возвращают в тепло и в быт; и в жизнь с ее маленькой, теплой, домашней буквы.
Но еще не все на сегодня; сегодня? сегодня, завтра — как тут судить; жизнь не дала тебе погибнуть там, рядом, — но совпадения ее продолжаются, и они идут не под знаком одного дня; и они, кажется, так и зовут: на, на…
Хватит…
Кончай терпеть.
Жена твоя, измученная тобой и жизнью жена, у которой свои слабости и свои проблемы, твоя жена «вдруг» именно в эту ночь, хотя это не первая ночь, когда ты отсутствуешь, — вдруг именно в эту ночь, когда ты и чист и, как говорится, лишь нуждаешься в утешении, — именно в эту ночь она в свою очередь — обычные ваши с ней «флюиды», что ли? — именно в эту ночь она «теряет терпение» — тоже теряет терпение; и ведь что за черт: обычно она, в самое позднее даже время, встречает тебя хорошо — невольно видно, что боялась, что ты погиб; и лишь потом, дня два-три, как я уж говорил, изводит тебя той «злобно-биологической» женской местью (нарочно мешает работать, но так, что не придерешься, нарочито-истерически ругается с «ребенком», зная, что я не выношу этого, не готовит «настоящей» еды и так далее), на которую «они все» такие мастера; но «это всё» я знаю, а первые минуты обычно бывают взаимно спокойно-усталы; а тут…
Пятый час; нервы мои «на пределе»; жена встречает:
— Нет, я более (это «нарочное» «истерическое» «более» — тоже «более») не могу; иди… или я уйду; нет, я не уйду — я повешусь, но тебе от этого будет не легче.
Я молча иду к своему столу — стук — зажигаю лампу; письмо от матери.
Под «истерический» говор жены я рву конверт, вхожу в знакомый почерк — вот «р», а вот и знаменитое «м».
«Очень огорчил ты меня, Алеша, своими последними поступками; я не думала, что ты проявишь такую черствость по отношению ко мне, к Тамаре, к…»
Глупость какая-нибудь снова, автоматически думаю я. Что же?
Ни одного человека?
Спокойно, Осенин.
Долой совпадения.
До завтра… чтение.
О чем она — мать?
Никаких благодеяний, но и никаких преступлений в последнее время нет на моей душе.
Заглядываю — все же — в конец; речь идет о том, что я не писал ей (матери) и дочери (той дочери) больше месяца; никогда раньше такого не было.
«Но я звонил по телефону!»
Спокойно, Осенин, говорю я.
Ложись спать.
Утро вечера мудренее.
…И последняя мысль моя — что человек «морально» — и всячески! — гораздо выносливее, чем кажется; так, эти совпадения своей очевидностью даже и развеселили меня.
Хуже всего — немая, глухая, безучастная толща жизни; «трясина» бездушная.
Когда же совпадения, пусть и черные, то это уж — брезжит.