В черном небе сереют «закон и связь».
Человек и еще выносливее, чем кажется; ночи, подобные той, повторялись раз шесть, не менее.
Как я жив остался, не знаю.
И что-то уж было в ней: воистину — «ведьма»; доведя до последнего, попросту до или почти до постели, и будучи и ласковой, и нежной, и понимающей, и умной, и грациозно-чувственной, и какой угодно, — причем я и уклонялся, но мужик же я! — доведя до этого, а иногда и проспав рядом — в буквальном смысле проспав, при этом избегая меня (ситуации всяких чужих квартир, сидений-компаний и пр. — чем так и живет нынешняя «средняя» Москва), — доведя и пройдя сквозь все это, она «вдруг» сбегала от меня.
Иначе не скажешь: сбегала.
Сбегала — «в лучшем случае» — просто домой или к кому другому, но — сбегала.
Сколько раз я посылал ее к черту — уму не счесть; я не вру. Но каждый раз она появлялась снова. Как? А черт ее знает; звонила она, звонил и я; и все это вроде начиналось и заново и мило (весь день в зоопарке, и теплые звери, и мило и теплота! Умиление!), — а кончалось черт знает чем. Просто черт знает чем. Литература в XX веке играет в жесткость, в жесткость; но она неизменно все-таки мягче, чем сама жизнь. Она — все-таки — пугает, а нам не страшно. «Бумага все терпит» — наше сознание от бумаги — тоже. От устного пересказа — тоже. Например, закон пересказа — закон литературы: нельзя повторяться. Не стану же я, например, тебе сейчас столь же подробно описывать какую-нибудь сцену, подобную той, в общежитии. Как, например, я всю ночь искал ее во внуковском лесу, думая, что она, пьяная, утонула. Или как она, сама забравшись ко мне в постель, спала (именно снова буквально!) или лежала всю ночь, так и не даваясь. Или как она, пьяная, сломала ногу под бедренный сустав, а потом, еще в гипсе, разыскивала меня по клубу, а когда меня послали к ней, отвернулась и поковыляла мимо, выбрасывая прямую ногу. А через месяц танцевала «хоту» с резинообразным типом, и хромоты не было, а после висела на нем, как на Альдо… Это будет простой повтор; это скучно. Так и в литературе. А в жизни, я говорю, это повторялось «в последний период» наших «отношений» не менее шести-семи раз (могут быть еще полусцены, четверть сцены и так далее: жизнь ведь не считает, не классифицирует); Куба — лишь один из таких эпизодов, притом не самый сильный; хотя, должен признать, в кубинском варианте была тайная резкость, яркость, рельефность… А ведь, кроме того, у меня в это время было масса разных неприятностей по делам, «по семейной линии»; впрочем, отчасти это все оказалось связанным: «учреждение» — одно, семейное — само собой ясно; например, тогда после общежития у меня были проблемы не только дома, но и по начальству; так что она действительно порою играла роль кого-то вроде светлой, а то и не светлой, ведьмы, «панночки»; но много было, разумеется, и жизненных проблем, не связанных с этим: жизнь не считается… и шли они, «как назло» (совпадения?), особенно густо… Впрочем, может, они шли так же, как и ранее; но поскольку была еще и эта проблема, то — как целое — все сгустилось.
…Эта?
Но какая эта?
Вот и разбери.
— Ты мне мстишь, что ли? Мстишь, как говорится, за все? И за весь женский род? — спросил я как-то в светлый момент; мы тихо сидели в кабаке — пара как пара. Оба «что надо»… Во всяком случае, она.
— Ну вот опять ты не понимаешь. Я никогда не мщу, — несколько задумчиво сказала она.
— Я знаю нескольких людей, которых ты совершенно переломала; они все исповедовались мне… Почему-то именно мне. (Это была правда.) Что́ я тебе, в конце концов? Муж? Отец, что ли?
— Алеш, ну не надо опять.
— А что же ты, все это последнее время, спишь со всеми, кроме меня? Собственно, каков тут принцип, я не пойму? Если не месть?
— А ты не понимаешь?
— Честно — нет. Если так проявляется твоя, как ты выражаешься, привязанность ко мне, то так и надо сказать — без этих… умолчаний. (Я, — уж зная, что она маниакально-болезненно воспринимает «повышение голоса» и всякую вообще «ругань» в свой адрес, — старался избегать «слов». Хотя сам-то я не видел в этих словах ничего ужасного и не хотел ее унизить; но не мог ей внушить, что это так.) Но, извини меня, это несколько обременительно для…
— Для тебя; я понимаю.
— Спасибо.
— Я сплю не со всеми; ты хочешь обидеть меня? Ну, пожалуйста.
— Ну, не со всеми.
— Что касается людей, то никого я нарочно — не переломала. Я сама изломанный человек.