Потом они хором поднялись, подошли к официанту в глубь — в кусты, помахали нам — и ушли.
Официант приблизился.
Оказывается, они расплатились там за что-то, но сильно недоплатили; официант хмуро и скользко, скрыто-угрожающе, как умеют официанты, требовал денег.
Я посмотрел; у меня не хватало рублей семи, что ли.
— Сейчас, — сказал я.
Официант отошел, не выпуская меня из виду.
Чувство омерзения, гадливости к самому себе вставало у меня в душе.
— Не хватает, — спокойно сказал я Ирине.
— Сколько? — помолчав, собранно спросила она, подняв плечи и сжав сумку «в коленях».
— Семь-восемь.
— У меня рубля два. Но ты погоди, я сейчас вернусь. Может, Димка здесь; он обычно в буфете.
Она вернулась минут через десять, во время которых я проклял бога и черта.
— Димка здесь, он сейчас сбегает за десяткой, он… тут рядом… только… ты не сердись…
— Что такое?
— Ты не сердись, но эти ребята за услугу попросят еще десятку. Лишнюю. Чтоб мы им были должны.
— Я им отдам сегодня же, — сказал я сухо.
— Ну, зачем сегодня же.
— Сегодня.
Ка́к мы сидели еще полчаса — бог весть; явился Димка — «шуму» так и не было — на остаток мы с Ириной доехали до метро, дома я взял еще денег, потом мы поехали к дому Димки, я отдал и «долг» и проценты (он, разумеется, ждал и вышел к нам тут же), потом я молча отвез молчащую Ирину на ее Хорошевку, а уж потом и прочно вернулся домой-то.
Стоил мне этот вечеришко.
И финансово, и… морально.
Здесь много разного смешного. Сашка сочинил стихотворение, а я его ободрила. Он долго мне доказывал, что социология, психиатрия и прочее, с чем я раньше имела дело по своим секретарско-лаборантским службам, ничто перед поэзией, перед индивидуальностью. Я поддакивала: пусть себе. Он растрогался, «вообразил» во мне «стремления». Говорил тоже о Манон Леско и об ином таком, о чем со мной говорили неоднократно. О Лауре из Пушкина. Я не разочаровываю — пусть считает, тем более спьяну. Эх, им бы… Глупые они. Прочие персонажи, которые тебя интересуют, или в отъезде, или тут, но на расстоянии. Я тебе…
Лазурный день клонился к своему вечеру; спутники наши, кто где, бродили по этим «благословенным богом окрестностям», как сказал когда-то экскурсовод; время от времени вблизи нас показывалась Людмила — да, что в джинсах — и исчезала медленно; чего-то ей было надо, но было не до нее; тяжелое солнце переместилось правее — уж палевые, лучи касались лица не жгуче, а как бы ласково; это было важно, ибо солнце, «сей миг» (как говорит Алексей), попало как раз в промежуток между кустами и той вон скалой — и лучи светили в нас ровно и плотно, хотя и более сбоку; Алексей «опущенно» медлил в своей паузе — было видно, что новая «исповедь» начала ему и надоедать и что, собственно, главное он сказал: что́ уж тут… далее; «смысл ясен» — «суть ясна».
Я нарочно не торопил события; может, тут что-то станет и еще яснее.
Хотя и он и я — мы оба, кажется, понимали: чему же тут быть яснее?
Все мы жаждем ясности — жаждем ясности друг от друга; а жизнь — жизнь равнодушно следует далее — и даже если она и подыгрывает под наше желание ясности, то все это — то все это лишь утешение и самоутешение для слабого сердца, искусственная «логическая цепь» для рассудка.
В данном случае жизнь явственно собиралась подыграть нам через поведение этой Людмилы в джинсах; наметанным глазом я давно уже заметил ее «выпады» — да и Алексей косил на нее; его-то глаз был тоже наметан — «одно поколение!» — да и были у него причины ожидать от нее чего-то. «Общее учреждение»…
— Ну что, наговорились? — спросил, возникая, Миша. — А мы тут… погуляли по всему «городу». Спускались и вниз; там здорово. Облазили все вон те скалы; там очень интересно. А вы все на одном месте.
— А мы все на одном месте, — повторили мы с Алексеем, как и следует, в один голос.
Миша, говоря, указывал рукой — за спину — на все «скалы».
И это любимое слово туристов — «облазил».
«Бессмысленная смена внешних впечатлений есть компенсация вакуума духовного». Кто сказал?