Дэймон пожал плечами.
– Ты придаешь этому слишком большое значение, дорогая.
– А ты – нет?
– Нет. Какой смысл? Опять-таки, нельзя не вспомнить старину Шопенгауэра: «Удар есть и будет не более чем маленькое физическое зло, которое один человек может причинить другому, не доказав однако ровным счетом ничего, кроме того, что он обладает большей силой либо ловкостью или что другой оплошал». И далее: «Беспристрастный взор на натуру человека открывает, что последнему так же естественно бить, как хищным животным кусаться, а рогатому скоту бодаться. Наносимые и получаемые человеком удары представляют собою самое обыкновенное явление». Конец цитаты.
– Обыкновенное, да? Ну так получи!..
В конце концов их невинная возня, как и предсказывал Дэймон, плавно и естественно перешла в безудержное совокупление.
– Ох, – только и сумела выдохнуть обессиленная Анна, – я сегодня точно сдохну…
Оставив ее прислушиваться к жалобам натруженной плоти, Дэймон отправился в ванную. Вернулся, красивый и довольный, шлепнул ее по мягкому месту и тут только обратил внимание на синюю папку, лежащую на краю стола.
– Это Костя оставил, – пояснила Анна, проследив за его взглядом. – Попросил почитать, когда будет время. Не знаю, что там. Я не успела посмотреть.
Довольно долго она стояла под душем, размышляя о своем последнем… даже не увлечении, а прямо-таки любовном наваждении (ирландский художник, потомок друида – какой кошмар), о крушении своих надежд на счастливую семейную жизнь с Константином, о пустоте, которая неизбежно образуется в ее сердце по возвращении домой и которую предстоит чем-то заполнить (работа, домашнее хозяйство, по выходным театр или музей – господи, можно мне умереть прямо сейчас?..), о молчаливом сочувствии отца… Хватит.
Без особого интереса, даже с некоторой долей неприязни, она осмотрела свои бедра и живот. Сколько сюда было вбухано (за одну только эту ночь) свежего, качественного, животворного продукта, страшно подумать. И что, все впустую?.. Анна со злостью ударила себя кулаком. Да на что ты вообще годишься? Бесплодное чрево. Пустышка.
Она застала Дэймона за чтением бумаг из синей папки. Он уже успел облачиться в свои старенькие голубые джинсы и сидел на краю кровати, поджав под себя левую ногу, удивительно юный и уязвимый. Трагический изгиб его темных бровей заставил сердце Анны тревожно подпрыгнуть.
– Дэймон! – Она подсела к нему на кровать. – В чем дело?
Взглянула на листок, который он держал в руках. Компьютерная распечатка. Газетные статьи? С чего это вдруг Константин вздумал оставить ей… Она нахмурилась. Придвинулась поближе. С глубоким вздохом Дэймон встал, собрал все бумаги в стопку и бросил ей на колени.
Она читала. Он не мешал ей, сидел на полу, на мягком ковровом покрытии, скрестив ноги по-турецки. Отложив листок, Анна закурила сигарету, придвинула к себе пепельницу и вновь углубилась в чтение. Поглядев исподлобья на ее застывшее гримасой отвращения лицо, Дэймон закрыл глаза. И стал ждать, что она скажет.
Одним движением Анна смахнула все бумаги на пол. Они разлетелись по комнате, как осенние листья. Часть спланировала на ковер, прямо к ногам Дэймона. Он даже не взглянул. Медленно потянул из пачки сигарету, нащупал в кармане зажигалку.
– Просто скажи, что это неправда, – шепотом попросила Анна.
Дэймон не шелохнулся, только слегка побледнел.
– Это правда.
Они смотрели друг на друга, не отрываясь.
– Прошло больше пяти лет, – попробовал он смягчить удар. – Многое изменилось.
Анна по-прежнему хранила молчание. Он выдавил из себя улыбку.
– Это все?
Ни слова в ответ.
Тогда он встал, собрал свои вещички, окинул ее напоследок задумчивым взглядом и удалился через балконную дверь.
Глава 12
Ирка подошла к нему во время обеденного перерыва.
– Послезавтра я уезжаю. Знаешь, – она мягко тронула его руку, – мы не очень ладили в последнее время, и я подумала… Не дело нам так расставаться, правда? Так что ты… в общем, прости меня за все, чем я тебя обидела. И я тоже, – она прикусила нижнюю губу, – обещаю вспоминать только хорошее, милый.
Константин смотрел на нее, не в силах вымолвить ни слова. Заискивающая улыбка, приоткрывшая влажные розовые губки, робкое помаргивание искусно накрашенных глаз… Разбудите меня, я сплю.
– И если ты вправду будешь счастлив с этой профессорской дочкой, я тоже буду счастлива, – добавила Ирка, причем в глазах ее заблестели натуральные слезы. – Я всегда тебя любила, Костя. Прости меня, если сможешь.