И кочевница томно потянулась. Ревиар недолго колебался. Достаточно было взгляда наружу: сумрак, сгущавшиеся синие облака и ветер, предвещавший бурю. Наступающий день не сулил новых радостей, но ночь с красавицей Этельгундой соблазняла.
— Ты меня уговорила, — и он отвернулся, неспешно расстегивая кафтан, захлопнул занавесь шатра, закинул тяжелую веревку в кольцо, — если таково твое желание, мое с ним совпадает! И прости меня заранее, цветок ночи, — Ревиар подошел к ней близко и поцеловал ее руки, — если любовник из меня не самый нежный. Я так давно не был с тобой… — последние слова звучали уже шепотом.
Но Этельгунда не стала отвечать — она задула три свечи из четырех, и шатер погрузился в сумрак.
***
— Господин мой благородный, сын Солнца, надежда трех народов, — пела Молния, любуясь Летящим, бледным и сосредоточенным, — как никто, ты красив в этой одежде!
— Помолчи, — попросил юноша тихо, — у меня от резких звуков болит голова.
— Наследник великого дома Элдар должен быть стоек перед испытаниями, — не умолкала южанка, — стоек перед всем выпитым вчера…
— Минуту тишины, Молния!
Он оделся для паломничества, но чувствовал себя далеким от трепета веры, что окружал прочих паломников, пешком и верхом движущихся по каменной дороге через южные предместья Элдойра.
Летящий и товарищи с сомнением покосились на приземистые дома, наполовину каменные, наполовину — состряпанные из непонятного сочетания разнообразных материалов. Преобладающим должна была быть глина, но судя по цвету этого сказать было нельзя. Очевидно, все камни, извлеченные из земли, пошли на постройку дома, а то, что осталось, служило пашней.
В Предгорье поселения ютились на склонах, как ласточкины гнезда. Причиной была нехватка плодородных устойчивых земель и отсутствие прямого сообщения с основным торговым трактом. Сюда караваны не забредали даже случайно, а местные жители привыкли полагаться на себя и свой труд.
Именно отсюда происходили предки семьи Гельвин. Здесь, в немыслимой тесноте, где ни один клочок земли вокруг дома не оставался заброшенным, проживал народ, ничем в Поднебесье не прославившийся так, как своей речью — срединной хиной. Из-за легкости и удобства, богатства этого языка, хинское наречие использовалось по всему королевству и далеко за его пределами. Сами жители не были мастерами высокой словесности, но все же здесь грамотность уже получала распространение среди всех сословий.
Эделы и хины, когда-то населявшие Предгорье, давно образовали общий народ эдельхин, и представляли собой самое образованное сообщество в Поднебесье, опережая даже асуров и сулов. Возможно, это помогало эдельхинам относиться философски к тому, что с падением Элдойра они превратились также в весьма бедный народ.
Налоги, которые с боем выдирали у дальних провинций, здесь взимались даже в Смуту. Летящий, проезжая к ущелью, дышал с легкостью. То тут, то там, слышал он знакомые с детства пословицы и поговорки, видел привычные жесты и наслаждался никогда прежде не испытанным ощущением мира. С зеленых холмов поспешали повозки, везде вздымались бережно сохраняемые для паломничества флаги и знамена, и везде виделись взволнованные, радостные лица. С каждой возвышенности доносилась молитва.
По дороге медленно тек бесконечный поток паломников.
С древности, когда Пророк привел народы Поднебесья к новой вере, ущелье в четырех верстах от Элдойра стало объектом круглогодичного паломничества.
Там, где когда-то под Алым Древом — арумасом — Пророк читал свою последнюю проповедь двенадцати тысячам последователем, избрав местность за ее отдаление от поселений и хорошую акустику — теперь царила вечная суматоха.
Никаких ритуалов соблюдать паломники не были должны. Единственной их обязанностью было провести в святом месте десять дней. Чем паломники должны были заниматься, нигде не регламентировалось; и вот, ущелье Драконья Кишель стало самым сердцем Поднебесья, где разрешена и процветала беспошлинная торговля, не имеющая ограничений и запретов. Ограничивала ее во все времена лишь совесть продавцов и кошельки покупателей.
Здесь же разбивали лагеря паломники, прибывшие издалека; все холмы ущелья, каждый клочок земли был занят. Свободной оставалась лишь узкая дорога внизу, где движение не останавливалось и не ослабевало ни днем, ни ночью, вот уже много сотен лет.
Зрелище было удивительное и притягательное. Вдоль всего ущелья располагались шатры купцов — постоянные постройки были запрещены с самого начала паломничества — и торговля, как и движение, не останавливалась ни на мгновение.
Были здесь и скорбные разумом юродивые, которые в иное время в любом другом месте бывали посажены на цепь или в яму. То там, то здесь заунывно завывали плакальщицы и поэты. Деловито сновали вдоль рядов палаток торговцы хлебом, водоносы, продавцы дурмана и всяческой снеди.
В сплошном хаосе расположились менялы, мимо спешили носильщики и погонщики скота. Летящий споткнулся о какую-то спешно выедающую помои собаку. Сердце его замерло на миг: шагах в ста он увидел место, которое тысячи раз видел изображенным живописцами во всех храмах, в которых бывал. Правда, на тех картинах не было ни единой живой души.
Это был Холм, на котором некогда возвышалось Алое Древо. Теперь же вокруг суетилась разномастная толпа. Однако, на удивление Летящего, смотрелась она вовсе не чужеродно.
Приглядевшись, он понял, что и Древа давно уже нет на Холме: вместо него выросла небольшая рощица деревьев. Вокруг и внутри этой рощицы торговали саженцами арумасов, книгами — в основном, богословскими — и собирались богословы со всех краёв Поднебесья, и их бесчисленные слушатели.
И над всем этим бесконечным кругом движения возвышались Кундаллы, подпирая лазурное небо и серебристые кучевые облака.
Здесь можно было купить все, что угодно: от самонаводящихся арбалетов, крошечных, крепящихся к запястью под рукавом, и до пары единорогов, безразлично взирающих на мир сквозь грязно-серые челки. Летящий рассматривал торговцев, разложивших свой товар прямо на земле, лишь подстелив под него какие-то ветхие тряпки.
Прежде чем опять удивленно разглядывать заморские диковинки, Летящий подслушал интересный разговор двух мужиков, одетых в пыльные, сношенные сапоги и плохонькие кафтаны. Судя по выговору, приехали они издалека: прежде столь удивительного акцента юноше слышать не приходилось. Мужики были коренасты, кряжисты, бороды у обоих спускались чуть ниже кадыков, и на обоих были шапки — тоже старые, поношенные. А вот принадлежность их к какому-либо народу молодой асур выявить не смог.
— Кто сегодня коров чешуйчатым продает? — спросил первый, и юноша даже подумал, что ослышался, но второй сплюнул и ответил:
— Мой племянник; хороших, красных коров отдал старый хрыч недоумку; клянусь всеми идолами побережья Сина, однажды отравлю гадов в их гнездах!
Ужасаясь услышанному и внутренне содрогаясь, Летящий заставил себя выпрямиться и обратиться к собеседникам:
— Найна таро, уважаемые! Подскажите, как и мне добраться до торговых площадок драконов?
На него посмотрели, словно на сумасшедшего. Поняв, что молодой воин не шутит, люди переглянулись, и старший из них с сострадательным взглядом покачал головой: «Пусть съедят меня демоны, юноша, но счастливее тот, кто и не знавал этого, и не начинал торговаться с драконами». В последующей непродолжительной беседе Летящий также узнал, что ящеры не только жадные и коварные, но и обладают на редкость скверным характером, и подчас, забывшись в гневе, якобы съедают двуногого собеседника. Несмотря на эти грозные предупреждения, юноша изъявил желание увидеть драконов.