— Если мы разделимся… и пятьсот воинов отправятся на юг к Флейе… мы задержим их. Осаду Элдойр выдержит.
— Если съесть всех наших лошадей и сожрать крыс, голубей и тараканов! — Гвенедор выругался по-горски, и на него оглянулось несколько воинов, — крепость не выдержит осаду; а что насчет жителей? Здесь нет запасов. Для нового урожая еще рано.
— Мы привезем. С юга. Пусть только Парагин удержится — тогда успеем.
— Чтоб тебя! — Гвенедор воздержался на сей раз от ругани, сжав зубы изо всех сил.
Значимым преимуществом южан была земля, плодородная и возделанная, изобильная и не изможденная засухой. Войска союзников могли держать осаду хоть год, хоть два: единственное, чего боялся Элдойр, помимо эпидемий, так это голода. Зная об этом, южане долго ждали, когда голодная армия займет белый город — ведь только так им представлялся уникальный шанс расправиться с противником раз и навсегда.
Гвенедор осаждал города трижды, и дважды — держал длительную осаду. Отвращение его было связано с пережитым. В самом деле, мало приятного в однообразном, угнетающем нытье желудка, плохой воде, разъезженной грязи и угрюмых соратниках, день за днем, неделя за неделей, месяцами. Еще хуже, если при этом периодически обе стороны совершают вылазки — и тогда скука сменяется постоянной настороженностью, а потом, спустя время — обреченностью.
— Я называю это осадной болезнью, — поделился Гвенедор с Ревиаром, — даже если ты снаружи, то не можешь уйти, словно сам находишься в плену. И отступить нельзя, и воевать нет сил…
— Поэт, — отшутился старший, хотя ему было знакомо состояние «осадной болезни», — ну так что, прикроешь Элдойр, пока я отправлюсь на юг?
— Не раньше, чем подвезешь запас хотя бы на пару недель, — ответил Гвенедор, — и оставь столько же воинов из всадников навести порядок на северных улицах. А Сальбуния?
— Лиоттиэль и Белокурая. Они выступают сегодня ночью.
Они разошлись.
Ревиар улыбался. День обещал быть удачным, солнечным и ясным. Отчего-то на Западе большая часть лета была периодом гроз и штормовых ветров, и только у самых гор выдавались погожие дни с чистым небом.
Несмотря на прохладный ветер, Ревиар с удовольствием прогулялся по городу, на всякий случай осматривая все улицы заново. Он наслаждался приятным днем. В такой день даже заколоченные ставни ничем не напоминали о предстоящих битвах, осадах и потерях.
Ревиар Смелый прошел все войны, которыми славилось королевство Элдойр после падения белого города. Не было такого врага, которого он не попробовал бы одолеть в поединке. Не было таких городов на восточных границах, где хотя бы раз полководец со своими дружинами не отмечал очередную победу. Последние годы выдались на удивление мирными: Ревиар Смелый смог осесть на одном месте, и мог позволить себе такую роскошь, как настоящий дом.
И все же война влекла его больше. Ревиар мог жалеть лишь о том, что он так и не смог постичь прелести мирного времени: после смерти матери Милы он не женился повторно, предпочитая службу при дворе Элдар.
Личным защитником леди Элдар он стал еще в двадцать восемь лет, и это был предмет его особой гордости. Ревиара Смелого знал каждый, кто знал Солнце асуров, и даже те, кто никогда о ней не слышал.
Ревиар был богат, очень богат; никто не мог бы этого сказать, глядя на его аскетичный быт и скромный, обставленный лишь самым необходимым, шатер. Но на подарки полководец не скупился никогда.
— Мой друг, мой друг! — громко приветствовал полководца его старый знакомый, торгующий драгоценными металлами, — что же привело тебя в наш торговый ряд? Я не слышал, чтобы ты любил дарить своим соратницам и подругам золото!
— У меня взрослая дочь, — улыбнулся полководец и поспешил обняться с торговцем троекратно, как того требовали обычаи, — я довольно долго не задумывался о приданом, но ты знаешь, как нелегко расставаться отцу с дочерьми, а она у меня одна.
— Видит небо, видят все святые, угодные ему, — привычно воздел купец руки и поцокал языком, — у самого три дочери, и по каждой из них мое сердце плачет кровью; мы их любим, а они сокращают наши дни своими капризами и прихотями. Но твоя дочь, уверен, не из таких; благовоспитанная, честная девушка, для которой в приданом не стыдно дать много хорошего золота.
Ревиар зашел в лавку, и его сразу провели к столам, где купец горделиво выставил лучшие свои драгоценности. Были здесь изумруды, рубины и сапфиры, было и золотое плетение, серьги, кольца, браслеты и ожерелья. По закону Элдойра, за каждой девушкой отдавалось приданое, а за нее платился выкуп ее опекуну, и они должны были быть равны по стоимости. На деле чаще всего этот закон обходили, но полководец не желал думать, что его дочь достанется даже такому именитому воину, как Регельдан, дешево. «Вот посмотрим, как он откупится, — с непонятным чувством отцовской ревности думал Ревиар, — я дам за ней столько золота, что уже за одно это ему придется продаться на медные рудники!». Однако дурное настроение прошло, когда купец с радушной улыбкой выложил самые свои лучшие товары. Миле пошли бы любые из них.
— Цены на все это весьма высоки, — почтительно добавил торговец, — перекупщики привезли их из Загорья. Есть тут и драконьей лепки украшения, самые тяжелые…
— Постой, — оборвал его мужчина, — я хочу, чтобы ты сам выбрал самое лучшее, что у тебя есть. Общий вес должен быть не меньше четверти пуда. Пришлешь ко мне с посыльным — я расплачусь.
Купец едва ли не в ноги готов был упасть воину за столь щедрое предложение. Ревиар отправился дальше по торговым рядам и лавкам. Он заказывал парчу, шелк, атлас, скупал самые дорогие ткани. В посудном ряду он заказал лучшего стекла и достаточно новой расписной посуды из глины. Покупая все это, полководец не мог не думать о том, что готов был бы отдать все это даром, лишь бы оставить себе любимую дочь, и никогда не расставаться с ней.
У Регельдана была почти безупречная репутация, но он в своей жизни видел Милу лишь издали, и полководец не мог забыть об этом. «Какая любовь может быть, если жениться лишь ради положения? — думал мужчина, — разве моя жена была счастлива? Я давал ей столько внимания, сколько мог дать, и она любила меня; но разве я мог любить ее? Уважение, привычка, почет, верность — но только не любовь рождается в таком союзе». Не мог забыть Ревиар и молодой Латалены.
Он видел, как расцветала она, стоило лишь уехать нелюбимому ей супругу. Подавая ему чай, прислуживая ему за столом — день за днем глядя в его равнодушное лицо, будет ли Мила счастлива замужем за Регельданом? Ревиар Смелый был близок к тому, чтобы отвергнуть сватовство, несмотря на все блага, которые оно сулило.
Он направился в свои комнаты — Ревиар Смелый занял крыло в Военном Совете, рядом с покоями принцессы Элдар. Покои леди Латалены пустовали, но полководец все-таки на мгновение замер возле них, наслаждаясь ароматами сандала, апельсинов и розмарина. Едва лишь он вошел к себе, как в дверь вбежал взволнованный воин.
— Господин мой, к вам его святейшество…
Он понял все, хотя Оракул еще не вошел. Сердце его дрогнуло. Бледный, встревоженный, Оракул вошел в зал. Сернегор, опустив голову, следовал за ним. Выглядел он виноватым, словно по его вине случилось то, что случилось. Полководец отвернулся от огромного окна. Стекло сохранилось в нем, как и изящная рама, и разноцветные лучи пронзали комнату, словно клинки. Ревиар Смелый смотрел в глаза Оракулу.