«Так, Джаха, — обратилась Молния к себе, и вцепилась в руку Летящего, — не теряйся. Все здесь чем-то заняты. Все суетятся, и им кажется, от каждого зависит нечто очень важное. Чем они все заняты? Почему они постоянно куда-то идут и что-то ищут? Сумасшедшие».
Кто-то торговал. Кто-то ругался с торговцами. Кто-то громко сообщал окружающим о подлости своего соседа из далекой какой-то деревни неподалеку от Агминского Устья — Молния даже не представляла, в какой стороне света оно находится.
Летящий, за руку которого она ухватилась, боясь потеряться, пробирался вперед так уверенно, словно знал точный путь. Она ступала за ним след в след.
«Так-так, а вот воины. Все, как всегда: уставшие, злые и хотят спать и есть. Но и они в этом странном путешествии. Они-то что забыли здесь?».
Кто-то пытался найти пропавшего осла. Кто-то укачивал детей. Кто-то пересказывал историю Пророчества, и в красках рассказывал о том, чего никогда не видел, но во что очень верил. Молния хотела послушать, но Летящий спешил. Как выяснилось, он намеревался остановиться чуть повыше Холма.
«Это называется господствующая высота, — гордясь собой и им, вспомнила Молния, — ее надо занимать, если враг может прийти снизу».
Потом он спал. Потом ел. Потом много молился, потом снова спал. Молния успела оббежать несколько соседних костров, познакомиться с десятками соседей и просто проходящих незнакомцев, и узнать, что в этом году в Драконью Кишель собралось невозможное количество паломников — вероятно, потому, что никто не надеялся на победивший Элдойр в следующем.
Молния не разделяла их мнения.
«Вообще, почему они паникуют? — злилась она на трусость окружающих, — где вся эта вера, о которой Летящий постоянно говорит? Если бы они верили хотя бы на десятую часть, как он, никто бы не боялся. Странный народ».
Она в победе не сомневалась, потому что не сомневалась в Летящем. Он заслуживал победы, если была справедливость в мире.
В справедливость Молния тоже верила. Настроение паломников к третьему дню изменилось: они устали от раговоров о трудностях и бедах, и вокруг зазвучали песни и проповеди. Очередной наплыв новоприбывших — и снова все преисполнились раскаяния и смирения — и опять-таки песни и проповеди.
Все это казалось Молнии бессмысленным шумом и суетой. Так оно и осталось бы в ее памяти, если бы, конечно, не Летящий. Он замучал ее книгами и цитатами, обучением грамоте и рассказами о великих историях. Девушка кривилась и отворачивалась, но не слушать не могла. Вопросов возникало все больше.
Если это истина, и все так просто и понятно, то почему все так получается? Если любой, кто ей противостоит, ошибается, почему ошибающихся больше?
«Джаха, это не твоя война, — говорила девушка себе, но внимательно слушала, — разве не это было правилом? От начала времен мы не воюем; и это знает все Поднебесье. Народ Гихона не воюет. Там, где льется кровь, мы не ходим. Лучше нищими, но живыми». И она видела гихонские таборы, неспешно двигавшиеся на запад, через ущелье в Загорье. Сопровождаемые звонким лаем собак, задорными песнями и звуками гармошек, они уходили в дорогу — как и сто лет назад, как и тысячу.
«Пора и тебе, Джаха», — говорила себе Молния, безуспешно пытаясь сделать вид, будто Летящий и весь Элдойр и вся семья Элдар ничего больше не значат для нее.
Гихон ждал; ждали степи Черноземья. Можно было поехать куда угодно, уйти пешком или улететь на драконе — в том, что она найдет общий язык с ящерами, Молния не сомневалась.
Пожитки? У нее ничего не было, что можно унести, кроме того, что она имела на себе. Сейчас или никогда, повторяла Молния, глядя вслед каждому следующему путнику, уходящему прочь. Бежать, это она умела. Это она умела лучше всего в жизни.
Она могла убежать в любой из этих прекрасных десяти дней. Она знала, что Летящий знает. Ей не доводилось сомневаться в способностях наследника Элдар к предвидению. Он в самом деле умел читать мысли, стоило ему лишь настроиться. А ведь Молния сопровождала его уже достаточно давно.
«Он дает мне шанс, — знала она, догадываясь, зачем Летящий разрешает ей ходить где вздумается, — но я бы на его месте обиделась. Его и так бросили. Все бросили…».
Пятки жгло, больше всего на свете хотелось махнуть рукой и сказать: воюйте, а мне пора честь знать! — и уйти в любую сторону света. Гихонцу везде дом!
Но потом взгляд Молнии падал на синие туфли, подаренные ей господином, и тогда гихонка Джаха улыбалась сквозь невесть откуда появившиеся горькие слезы.
И она осталась.
========== Смертники ==========
Вместе с особым недугом, который вызвало присутствие красивой чужеземки рядом, пришла и другая, застарелая хворь: то ли от неудобной позы во сне, то ли от сквозняка, но Верен проснулся, не в силах выпрямить спину без стреляющей боли.
Друзья наперебой предлагали самые надежные волчьи лекарства в отсутствие бани: выпивку и удар с противоположной стороны — «выбить болезнь». От второго оборотень отказался сразу.
— Кум, а позови свою! — посоветовал ему Гухард, — эй, иди сюда, сестра. Посмотри на старшого.
— Ты понимаешь в лекарствах? Или молитвах? — простонал Верен, досадливо морщась и отвергая протянутую флягу, — болит, ой, болит…
— Спина — к дождю, — заметил кто-то.
— Чтоб тебе прострелило …! Надо было раньше помирать. Ох-ох. Теперь не разогнусь.
— Позвольте взглянуть, — произнесла Латалена.
— Да любуйся. Ох.
Верен потирал спину чуть ниже лопаток. Могучий — только так могла описать его Латалена в эту минуту. Бугрились мускулы, и по ним извивались при каждом движении шрамы. Их были десятки — тонкие, толстые, точечные, … а вот след от волчьих зубов, вот еще один. Латалена, как завороженная, часто моргала. Кроме бесконечного множества шрамов, на спине оборотня наличествовали и веснушки — явление, которого Латалена также прежде не встречала. И, главное, шерсть.
Гребень шерсти, спускающийся с затылка до середины лопаток. Даже с подшерстком. Шерсть была на теле оборотня распределена равномерно: сложно было бы найти такой участок, чтобы ее не было совсем.
Причину же боли Латалена разглядела сразу: торчащий позвонок, возможно, выбитый в давнем сражении. Она поколебалась: знала, как вправлять, но не смела рискнуть. Однако Гухард не переживал за своего товарища столь же сильно, а может, имел больший опыт хирурга или костоправа. Он разом нажал на указанные асурийкой точки, и что-то негромко щелкнуло под его пальцами. Верен коротко взвыл, но уже через мгновение с благодарностью кивнул приятелю.
— Руки твои мясницкие, будь они благословенны. Чего уставилась? — рявкнул он на Латалену, — сглазишь.
Она не ответила, не сводя глаз с самого удивительного шрама — он был похож на перевернутую подкову. Гухард и третий оборотень понимающе переглянулись и, хитро бормоча что-то, тихо исчезли — растворились в суете привала.
— Можно думать, ты что-то понимаешь в военной хирургии, — пробурчал Верен, не сводя внимательного взгляда через плечо с горянки и потирая спину.
— Хорошо понимаю, — ответила Латалена, едва не оскорбившись, — уж если бы я зашивала это…
Ее холодная ладонь легла на шрам. Верен напрягся. Под своей рукой Латалена — удивительно — ощущала не только движение мускулов, но также слышала и участившийся пульс. И его кожа была горячей.