— Не все руку просунут, — глядя на крохотное отверстие в стене, сквозь зубы пробормотал Первоцвет, оглядываясь на трещавшие ворота за спиной, — о лошадях речи не идет.
— Я протиснусь, — подал голос худенький юноша, весь в крови, подходя к ним, — я могу отвлечь их.
Сернегор окинул с жалостью взглядом стоявшего перед ним подростка. Огромные голубые глаза, первая пробившаяся поросль на лице, сжавшиеся до скрипа мокрые от крови пальцы на рукояти кинжала. Именно такими погибало большинство.
— А что будешь делать? — спросил князь, отворачиваясь, но услышав ответ, встал на месте:
— Подожгу ставку командира. Надо пробежать кругом — я могу. Лук, стрелы, кремень.
— Что это даст? — зарычал Первоцвет. Сернегор кивнул мальчику, не сводя глаз с его лица:
— То, что острые стрелы двухсот лучников опустятся, а лучники — отвернутся хотя бы на минуту.
Штурмующие явно не подозревали о количестве сопротивлявшихся в крепости Парагин — иначе штурм был бы давно завершен. Однако, здраво рассудив, что внутри все воины попрятались кто куда, и, должно быть, выжидают и перегруппировываются, южане собирали дружину для повторного натиска и тушили загоревшиеся машины.
— Безумный план, князь, — вздохнул Первоцвет. Сернегор ничего не сказал, глядя пристально на то, как юноша едва пролезает в дыру в каменной стене. Хотелось спросить, как его зовут и откуда он, но времени не было.
Минула почти половина часа, и воины услышали запах гари и удивленные возгласы южан.
— Ты глянь, — весело изумился Первоцвет, прилаживая шлем, — готовиться!
Ворота, державшиеся исключительно на честном слове, едва поддались — и всадники вылетели из них с той скоростью, на которую только были способны их испуганные лошади. На некоторых всадников было по двое.
Крен, с которым всадники огибали Парагин с северной стороны, заставил Сернегора увидеть уже привычные мушки в глазах. В ушах зашумело.
Первые версты бегства он не помнил. Несомненно, кого-то из его дружины убили, кого-то ранили; но свист стрел удалялся, как и погоня; но Сернегор чувствовал только мощные, широкие движения коня под собой, скрипение седла и жуткий, леденящий страх, который овладевал рано или поздно любым воином, показывавшим спину врагам.
Впереди в лиловой пыли уже виден был Кион — сколько длилось бегство? Час или два? Не больше четверти часа гонки, никак не больше, отрешенно пытался думать Сернегор. Мушки в глазах роились, от недостатка воздуха кружилась голова.
Но скорость снижать он боялся. Лишь убедившись, что перед ним в самом деле Кион, Сернегор захотел обернуться и сосчитать своих воинов — и, стоило ему расслабить слегка мышцы спины, и сделать попытку оглянуться через плечо — как острая боль пронзила левый бок, и он не удержался в седле.
Рядом с болью, которая разрывала его изнутри — и на нее радостно слетались фиолетовые мушки в глазах — удар о землю даже не ощущался, как нечто значимое.
— Князь! — кричал над ним кто-то.
Во рту стало горько, потом солоно — и Сернегор понадеялся, что немедленно потеряет сознание. Но все никак не терял. Его волокли по земле — наверняка стараясь сделать это наименее болезненным способом, но так больно, тем не менее, что перехватывало и без того слабое дыхание. Если бы только у него были силы держать нож в руках, он немедленно бы зарезался — терпеть было невозможно. И все-таки он терпел.
Последнее, что он увидел угасающим зрением — это белые стяги Киона, и огромные испуганные глаза молодых ополченцев. Фиолетовые мушки закружились, их стало больше, и, наконец, ничего не осталось, кроме них, и наступил мрак.
***
Когда Ревиар вновь увидел своего младшего двоюродного брата, Даньяра, тот катался поперек щита, завывая от боли, и зрелище это походило на агонию. Только что его отпустили после того, как зашивали веко — Данни потерял левый глаз. Уже тот факт, что он выжил во время операции, говорил о его хороших шансах, но, стоило воинам, сжав зубы, отпустить собрата — он заметался, не зная, чем облегчить боль и издавая страшные вопли.
— Жить будет? — спросил полководец, оставляя брата извергать поток проклятий, стонать и всхлипывать в одиночестве. Лекарь опустил руки в воду, вода, и без того красная, потемнела сильнее.
— Должен бы. Сернегору не так повезло.
— Мертв?
— Почти. Мое мнение, безнадежен.
Безвыходным казалось и само положение.
— Мы потеряли Парагин, — Первоцвет, уцелевший в бегстве, отдышался и, взмокший и грязный, отчитывался перед полководцем, — всех, кто выжил, ты также видишь перед собой. Их было больше, чем нам говорили. В три раза.
— Чертовщина, — стиснул Ревиар зубы.
Элдойр лишился юго-восточного прикрытия; враги отрезали последнее сообщение с Черноземьем, кроме северных дорог, — на которые в любом случае полагаться было нельзя, учитывая положение в Беловодье. А это значило, что вместе с блокадой непременно придет и голод.
Дать сражение слишком рано означало проиграть ввиду малочисленности войска и слабости стен, откладывать же его было чревато всеобщим голодным мятежом. Но хуже всего было то, что поражение при Парагин никак не вписывалось в картину блестящего будущего объединенных народов Элдойра. Бесславная кончина полутысячи обученных, опытных воинов! Даже ревиарцы и воины из асуров были мрачны.
Оставив тяжелых раненных на попечение жителям Киона, выжившие в Парагин отбыли в Элдойр.
***
«Мастер пыточных дел и магистр медицины вместе учатся» — вот какая поговорка ходила по всему Поднебесью.
Неудивительно было, что князь страдал больше от неумелых действий своих «целителей», чем от нанесенной раны. У Сернегора начиналось воспаление крови. От него уже скончалось трое воинов из оставленных в Кионе, вот-вот за ними собирался отправиться четвертый. Сернегор должен был стать пятым.
Но не стал. Спасло князя удивительное совпадение: за ним, как и за другими раненными, ухаживала Гроза и прочие местные женщины. Но только к князю прикасалась лишь Гроза, и она — как и большинство южанок — часто мыла руки.
Грозе уже доводилось встречаться с Сернегором. Тогда, впрочем, обстановка была менее драматичной. А сейчас под ее руками умирал один из самых прославленных и одиозных воевод Элдойра, слава которого распространилась далеко от Черноземья. Сернегор был похож на карту Поднебесья: исчерканный шрамами, заштопанный — и не раз, и не два, множество раз — вышедший за пределы обыкновенного «везения». Настоящий мастер войны, каковых было не так-то много.
Очередное серьезное ранение вычеркнуло еще несколько лет, если не десятилетие, его жизни. И все же, честолюбие заставляло Грозу особенно надеяться, что раненный выживет. Хотя шансов было мало.
«Да их почти и нет, — с легким разочарованием думала на исходе второго дня Гроза, и даже природный оптимизм не давал ей обманывать себя, — кровь льет изо всех дырок». Соломенный матрас пропитался кровью меньше, чем за два часа. Сукровица, гной, желчь. Грозе были знакомы лица умирающих. Даже слишком хорошо. Она привыкла видеть их. Черные круги вокруг глаз, тусклые, почти рыбьи, глаза, бледно-лиловые губы, из которых со свистом выходил воздух.
Она знала все признаки приближающейся кончины. Смерть от ран — не позорное истощение от холеры, не чахоточные кровоизлияния под кожей. Молодые воины еще делили смерть на «позорную» и «честную».