«Как будто есть разница, как околеть, — и непонятно было Грозе, зачем она продолжает сражаться на стороне князя Сернегора против неизбежной кончины, — как будто можно радоваться тому, что тебя распотрошило, как на скотобойне, а кто-то это заметил и запомнил. Умирать все одно не легче».
Она не могла зашить рану — из нее лился гной, и до кишок почти не оставалось пространства. Одно движение иглой — и она обязательно должна была проколоть брыжейку, а значит, казнить воина собственными руками, вызвав у него немедленное усиление заражения.
Она не могла его усадить — потому что рана расходилась, даже если он пытался повернуться на бок.
Она не могла его омыть — потому что его трясло, лихорадило, и потому, что она боялась занести нечаянно еще больше заразной слизи в не инфицированные ранения. Их было три — на животе, на боку, прямо под следами от глубоко вонзившихся колец разорванной кольчуги, и чуть выше сломанной ключицы.
«Полтора месяца он не сможет сам одеться, наверное, если раньше не оденется в саван». Саван заботливые хозяйки подворья в Кионе приготовили, кстати. Его Гроза сразу же пустила на бинты.
«Неужели так трудно не сморкаться в пальцы перед тем, как лезть в кровоточащие порезы?!».
И все же, спустя пять дней, ее работа была вознаграждена, когда раненый впервые открыл глаза в сознании. Первые полчаса его просто тошнило, еще часа два женщина скакала вокруг, пытаясь убедиться, что заражение не распространилось на мозг.
Еще через два дня он впервые заговорил.
***
— Мы… победили?
— Нет, — и она дополнила свои слова жестом. На хине Сернегор говорил с не меньшим акцентом, чем сама гихонка.
— Потери большие?
— Триста два всадника в дружине.
Сернегор подавился скопившейся на языке желчью. Ему хотелось выть, плакать, может, кататься по постели, раздирая лицо ногтями, но сделать этого он не мог. Триста два всадника! Это были триста два его одноплеменника, из тех немногих, что ушли вслед за ним, поверив ему и на этот раз.
«Меня проклянут в Руге, и верно сделают», — ожесточенно сказал себе Сернегор, надеясь, что незнакомая служанка правильно поймет его длительное молчание.
— Добрая женщина, — молвил он, просто чтобы что-то сказать, — я не знаю твоего имени, чтобы поблагодарить.
Она ответила, чуть помедлив: «Гроза».
— Возможно, я помню тебя, — хрипло сообщил князь, — мы уже встречались однажды, и это было…
— …в Сальбунии, господин, — коротко кивнула южанка, — шесть лет назад, когда вы шли с иберскими войсками.
— Точно.
Они помолчали.
— Значит, ты из шатров Сартола, — улыбнулся воевода через силу, — вот уж не думал, что… что единственная женщина, которая будет возле меня…
— Говорите, князь, — сверкнула Гроза глазами и отдернула руку, — слово «падшая» вполне описывает отношение воинов Элдойра к тем, кто им служит.
— Я никогда такого не говорил, — возразил Сернегор, — ты променяла шелка и дурман дома цветов на военный госпиталь, а тому обязательно должна быть причина. Насколько я знаю твой народ, это должна быть месть…
— Она самая, господин.
— …а я уважаю месть. Так кто ты?
— Я служанка при войсках, мой князь, — с легким поклоном Гроза отстранилась от мужчины, — я всего лишь служанка.
— Чья служанка? — поинтересовался между прочим воин.
— Если так пожелает князь, то я буду его.
Они помолчали еще немного.
— У тебя сильные руки, Гроза. Они привыкли к тяжелой работе. При мне никогда не служили женщины. Но для тебя я бы мог сделать исключение.
Зачем он говорил это? Не для того ли, чтобы любой ценой удержать душившие слезы? А плакать непременно будет больно, как и сдержаться. И еще хуже от того, что она точно понимала, что мучает его изнутри. Триста два его всадника, каждый из которых пронзит его мечом или всадит в него стрелу в день Суда перед Чертогом.
— Я благодарна, господин, — Гроза вновь поклонилась, — могу я идти?
— Иди, — выдохнул едва слышно Сернегор.
Но когда она вышла тихими, почти бесшумными шагами, он ухватился обеими руками за бок, стараясь не упасть без сознания: не хотелось опозориться перед едва знакомой служанкой. Или шлюхой — кем бы она там ни была.
Сернегор вдруг понял, как ему стало холодно.
========== Чужаки ==========
Ожидаемым для Ильмара Оракула стал визит оборотней во главе с Вереном. Волки принесли богатые подарки, вели себя самым изысканным образом, и тут же получили благодарности от воинов Элдойра за спасение принцессы.
Оракул присмотрелся к Верену внимательнее, услышав о его приобретенном родстве с князем Сургожа. Высокий, отлично сложенный крепкий воин двигался величаво, но чрезвычайно легко. Пожалуй, пройди он по лесу, не шелохнулась бы ни травинка. Оракулу от прямого взгляда желто-зеленых глаз стало сильно не по себе. Ощущение провиденья кольнуло предсказателя.
И это оказалось правильное предчувствие.
— Твоя дочь стирала мне рубашки, провидец, — сообщил Верен Оракулу, — и ухаживала за моими лошадьми. Вы воспитываете стойких, храбрых женщин. И нас удивляет хитрость и прозорливость ваших мужчин. Ради примирения — не погневайтесь за малые подношения.
Когда принимать подарки явилась сама Латалена, нарядившаяся в простое платье, не было волка, у которого не перехватило бы дыхания. Оракул пристально следил за взглядами всех оборотней и их вожака особенно. Но при взгляде на подарки сердце асура смягчилось.
Щедрость, которую порядочные оборотни ставили на первое место среди добродетелей, проявилась и в «малых подношениях». Все было здесь: на развернутых коврах, изображавших охоту и лесных обитателей, стояли расписные деревянные посудины, лежали изумительной работы уздечки и седла, множество мехов, и четыре больших бочонка икры, считавшейся северным деликатесом.
Трогательное и противоречивое внимание к Латалене, заметное волнение и искренность оборотня успокоили Оракула. Перед ним был воин, придерживающийся традиций и обычаев своего народа, и имеющий свое понимание чести.
А его почтительные, хотя и чересчур откровенные, разговоры за столом заставили бывшего правителя Элдойра заслушаться, улыбаясь. Так, его живо заинтересовало предложение Верена задействовать рабочую силу бездельного мужичья из волчьего племени.
— А чего они таскаются без дела, — деловито возмутился оборотень и подался вперед, — позволь мне, отец, переговорить по-свойски, и недели за три подлатают твои улицы хотя бы у площадей. Только глины да песка подвезти придется, стройку развернем — залюбуешься.
— И во сколько мне это встанет? — усомнился Оракул, живо заинтересованный восстановлением и украшением города. Но оборотень отмахивался.
— Ты их корми, по четвергам наливай. Мы, волки, — тут Верен замолчал на мгновение, но затем продолжил, — мы должны сильно уставать, чтобы состоялась стая. Не позволяй им валяться брюхом кверху дольше трех дней.
— Я должен о многом спросить тебя, — поразмыслив, кивнул Оракул, — пройдемся по моему саду. Расскажи мне об обычаях вашего народа. Я хочу знать их лучше.
***
Латалена, досадуя на отсутствие приглашения, поднялась на галерею внутреннего дворика. Со второго этажа ей было хорошо слышно. Звучный, напевный голос Верена повествовал об удивительных чудесах северной земли. Словно живой, вставал перед Латаленой неведомый север: снега, тайга, огромные стада оленей, сани и радость весенней оттепели.