Узнала женщина и то, что Верен вдовец уже столько лет, что и забыл, когда последний раз бывал в собственном логове: волк-одиночка не строил избы и не оседал на одном месте.
Латалена следовала вдоль галереи, и вопросов у нее становилось только больше. Как жить в доме, где крыша только и видна из-под земли, а под ней прячутся добротные хоромы? Неужели можно уйти в лес зимой, спать в сугробе целиком, и остаться в живых? Каково это — жить в двух обликах, и чувствовать двумя разными способами, и видеть зрением зверя?
Также она присматривалась и к лицу Оракула. Провидец слушал Верена с неподдельным вниманием и знакомым беспокойством — Латалена определила, что ее отец уже что-то увидел там, в другом мире. Но распрощались мужчины с уважительными поклонами и взаимными обещаниями дружбы. Асурийка в замешательстве укрылась за колоннами, и пристально нахмурилась, размышляя.
Ильмар Элдар никогда в своей жизни не называл оборотня другом, пока для того не было крайней государственной нужды. Он не простил им ни смерти сыновей, ни разграбленного в считанные дни Беловодья и элдойрские предместья. Внимание же к Верену было не одной только благодарностью за возвращение принцессы Элдар. Провидец Элдар что-то задумал.
— Ты разбила еще одно отважное сердце, — вот были первые слова Оракула, когда он вернулся, проводив гостя до ворот во внешние части резиденции.
— Если это и произошло, то против моей воли, — ответила, пряча довольную улыбку, Латалена. Но ее отец не обманулся, и грозно грохнул посохом об пол:
— Твое бесстыдство не знает границ, клянусь небесными вратами! Одному только радуюсь: ради тебя такие воины, как этот, идут на перемирие первыми, как и на битву.
— И ты будешь рад перемирию, — Латалена улыбнулась уже открыто, — скажи, почему нет?
— Они кровники. Кровники, дочь моя. На них кровь твоих братьев и проклятие твоей семьи.
— На них, но не на их мечах. Скажи, если завтра у стен встанут дружины с севера, принесут присягу, пообещают драться за нас — тебя так же будет волновать кровь сыновей, ушедшая в землю десятки лет назад?
— Не дерзи! — вспыхнул Оракул и грозно свел брови на тонкой переносице, — сказала бы ты эти слова, если бы их слышал кто-то, кроме меня? Твой сын, например?
— Мои братья мертвы. Мой сын жив, а его Элдойр стоит, — не сдалась асурийка, — а что ты сказал бы, если бы я привела к трону нашей семьи северную армию?
Оракул лишь усмехнулся, скривив губы.
— Нам все равно нечем им платить.
— Но я могу…
— Любой ценой? Что ж, попробуй. И проиграй. Северянам нет дела до трона белого города. А нам не должно быть дела до северян.
Уходя, Оракул еще раз веско постучал посохом по полу и сокрушенно добавил:
— Тщеславие убивает нас быстрее любой другой болезни. Твоя гордыня раздавит тебя однажды, так постарайся опередить ее.
Прекраснейшая знала: рано или поздно ему придется задуматься, и лучше бы сделать это раньше, чем ждать, пока воеводы начнут по одному убегать из Элдойра, а паника охватит всю долину. Убедившись, что Верен не ушел слишком далеко, Латалена отправила вслед ему служанку с письмом. Написанное привычным витиеватым слогом, оно должно было заманить оборотня в ловушку, из которой — как надеялась асурийка — он не захочет убегать.
***
…Получив это письмо, оборотень долго ругался, понося на чем свет стоит и остроухих, и семейство Элдар, и случайных прохожих. Он даже немного повыл — тихо, чтобы не слышали остальные. Придя в себя, Верен решился штурмовать неприступную крепость самообладания Латалены. Как и леди Элдар, он знал о необходимости мирного договора и союзничества, и, как и она, он надеялся на прекращение бессмысленной вражды.
Но чувствовать себя заложником женщины — пусть и воистину Прекраснейшей — Верен готов не был. Он явился к ней с намерением дать гневную отповедь и даже не посмотрел в сторону владычицы, когда здоровался с ней во внутреннем дворике. Его поклон — развязный и непочтительный — должен был свидетельствовать о крайнем презрении и недоверии. Однако леди сохраняла уважительную интонацию в голосе.
— Здесь прекрасный сад, — Латалена чуть отошла в сторону, на приличное для беседы расстояние, и замерла, держа руки у груди.
Верен подошел ближе, и леди Элдар снова сделала несколько плавных движений в сторону. Оборотень хмыкнул и попробовал обойти леди — ему хотелось смотреть ей в глаза во время разговора. Однако из-под вуали видно их практически не было, к тому же, Латалена постоянно вертела головой — и о выражении ее лица можно было лишь догадываться. Верен отчаялся перехитрить ее своеобразные «маневры».
— Лучший сад — тот, что растет сам по себе. Зачем ты звала меня, женщина?
Он знал, к чему она готовилась с утра — тщательно подобранное под сумрачную погоду голубое платье, тончайшая белая вуаль, мягкие туфли и неброское серебро — и все это было зря. Верен не обратил внимания на вежливое начало речи и не намеревался играть словами. Он ничуть не переменился, говоря с ней, по сравнению со своими повадками в Сум-Айтуре.
— С вами так тяжело, — вырвалось вдруг у Прекраснейшей, — вы говорите то, что думаете.
— Скажи сразу, с чем звала, — попросил оборотень миролюбивым тоном, — и поговорим о том, кто как думает.
— Ты был среди тех, кто убил моих братьев?
***
Она не это хотела спросить. Совершенно. Но оборотень не отвернулся, не вздрогнул, все так же, усмехаясь, смотрел ей в лицо.
— Я был там, — наконец, ответил он, тщательно проговаривая слова, — мне было семнадцать лет. Их убивали многие, и все они мертвы. В их числе мой отец и дядя. Что с ними стало, ты и сама знаешь. То, что ваши оставили от них, мы похоронили.
Кровник. Теперь действительно, он сам это признал. От осознания этой мысли краска бросилась в лицо леди Элдар. Ее жизнь принадлежала кровнику.
— У нас нет кровной мести — этот обычай Вера запрещает, и мы строги в соблюдении, — добавил волк, без труда понимая причину ее молчания, — я не держу зла на твой род. Убийцы бывают убиты — вот и все, что я могу сказать. Но я не жалею и о том, что сделали мои братья с твоими. Теперь мы сочлись: я спас тебя, ты не стала губить меня, в дни войны и не такое бывает.
— И ты был бы готов, даже после… всего… воевать за нас?
— Убивать за деньги, княгиня, это еще не война.
— Нет никакой разницы, — терпению Латалены приходил конец, — за какие деньги ты будешь на это готов?
— Я — за любые, но вот наш вожак вряд ли, — усмехнулся Верен в ответ, — скажи мне, все не так просто, что нас пытаешься нанять ты, а не твой отец, например? Должно быть, вы не сходитесь в действительно важном вопросе.
Традиции горского воспитания требовали проигнорировать колкость, но все же Латалена не сдержалась. «Поясни», — потребовала она, и оборотень распрямился, словно только этого и ждал.
— Что ты хочешь услышать, княгиня? — сказал он, — что я ненавижу твою породу? Что почитаю тебя за нежить, из тех, у кого на уме только кровь и власть? Да, смотри, я говорю это тебе в глаза. А ты даже в лице не переменилась.
— Почему нежить? — только и нашла, что спросить, леди Элдар.
Вместо ответа Верен взял ее за руку и, не смущаясь, сорвал с нее перчатку. Латалена усилием воли подавила мелкую дрожь, когда его горячие пальцы сжали ее ладонь.