Нередко Ревиар Смелый забывал о том, что власть Поднебесья утверждалась не только мечом, но и словом. Особенно сложно было поверить в подобный порядок вещей во время войны.
— Прости, что усомнился. Попрощайся с ней, если хочешь, — прервал неловкое молчание Ревиар и положил другу руку на плечо, — возвращаются не все.
«Ученица, — напоминал Наставник себе, — с ней прощаться не обязательно». Но пока он шел в кузницу забирать свои кинжалы, а затем к седельщику — за новыми стременами, решение успело созреть.
Хмель был прирожденным дипломатом. Даже ножны держал всегда завязанными. Переговоры он вел мастерски, так словом не владел никто. Он умел вытащить младшего брата из любой заварушки, а когда муж его старшей сестры подал прошение в храм на развод, то именно Хмель уговорил своего зятя остаться в семье, и отписать на супругу и детей все имущество. Даже во время службы на восточной границе — пусть Хмель Гельвин никогда не был командиром, именно он выступал на всех переговорах посредником и переводчиком. Наконец, теперь он занимал пост военного судьи. И теперь, со всем своим мастерством и опытом, этот прославленный воин и учитель не знал, как утешить собственную ученицу.
Но она не плакала. Она вообще больше никогда не плакала. Мила смотрела на его сборы молча, или даже помогала ему — подавала меч, стояла тихо в углу зала, глядя в пол. И было в сто раз больнее от ее молчания, чем если бы она кричала в слезах. Это только заставляло Наставника постоянно задавать себе множество ужасных вопросов. Вернется ли он живым? Успеет ли еще увидеть Милу незамужней, свободной воительницей? Или — Хмель пытался не думать, но отчего-то удавалось это все хуже с каждой минутой, — ее нареченный запрет ее в четырех стенах, запретит выходить наружу и отберет все книги, даже молитвенник? Ведь тогда Мила до самой смерти просидит под строгим неусыпным надзором, а если и обретет относительную свободу, то лишь спустя десятилетия. И — самое главное — Хмель Гельвин никогда в жизни не увидит больше ее лица.
Мужчина оперся обеими руками о стену, постарался дышать ровно, но ничего не получалось. «Не могу, не могу, не могу, — повторял он про себя, — не моя эта женщина, не моя, мне нельзя… ни желать ее, ни любить, ни пытаться привязать к себе». Но сердце было сильнее. Каждый взгляд на нее напоминал, что кто-то другой будет распоряжаться ею. А возможно, этот кто-то даже не знает ничего о ней. Зато все знает Хмель.
Каждый шрам. Каждую родинку на лице. Все интонации голоса, все выражения глаз, все причины слез; невыносимо было смотреть на нее, и знать, что кто-то придет, и растопчет то, что связывало их обоих, Наставника и ученицу, девушку и мужчину. И на этом кончится все.
— Я буду очень скучать по тебе, — вздохнула Мила, бледная и прекрасная, и поклонилась ему. В горле у Хмеля пересохло.
— Будешь? — голос был хриплый, сорванный.
— Да.
— Я тоже буду.
Неловкие, ненужные слова! Почему не просить ее назвать по имени? Почему ей не произнести его хоть раз, пусть даже с этим обращением «господин», как угодно, пусть не так, как зовут дома, но все же…
«Пора прощаться!» — прозвучал ясный голос с улицы. Девушки подхватили сосуды с солью и шумно отправились к воротам.
В долгой жизни Хмеля Гельвин по пальцам можно было пересчитать мгновения, когда он терял голову. Несомненно, то было одно из подобных мгновений.
***
Бросив из рук ножны кинжала, словно забыв про ждущих воинов в арке, ведущей к лестнице, ее Наставник решительно подошел к Миле и обхватил за талию обеими руками, жадно прижал к себе.
— Обещай, что дождешься, — прошептал он, заглядывая ей в глазас, — слышишь, Мила, дождись меня!
Мила не могла уже вспомнить, что он говорил все эти долгие годы, и стерлись из памяти все другие его слова, но вот поцелуй запомнила навсегда. Настоящий поцелуй, такой, каким целуют лишь возлюбленных. Он длился, длился, и перехватило дыхание, а сердце не билось и даже не думало биться вновь. «Прошу, дождись, я вернусь, — вновь раздался его голос над девушкой, — вернусь к тебе, Мила».
А когда он ушел, не сказав больше ни слова, просто выпустив ее из крепких объятий — Мила так и стояла спиной к окну, и нечем было дышать, незачем было жить, и совершенно не у кого было просить помощи.
Девушки на прощание рассыпали вдоль дороги соль, что должна была отпугнуть злых духов и обмануть их, заменив собой слезы. Вышли молодые воительницы с цветами, вышли женщины в темных платках с белыми полосами, переговаривались, кланялись воинам. Милы среди них не было. Она хотела пойти на проводы отрядов, но не смогла найти в себе сил.
Прежде ловившая каждую улыбку Гельвина, теперь Мила пыталась найти оправдания внезапному поцелую, и не находила. Если только не чувствует ее Наставник того же — и Мила прижимала руки к алеющим щекам, и радовалась, что отец не видит ее.
Она так разволновалась, что на следующий день даже вынуждена была пойти гулять с несколькими другими девушками из дочерей воителей. Гордые кочевницы радовались, попав в большой город. Несмотря на то, что степной ветер уже не засыпал пылью им лица, они не расставались со своими расшитыми сетками, украшенными бисером и бусами. Сетки эти девушки степей накидывали на голову поверх вуалей. Это спасало от ветра и взвеси пыли и частиц песка, но лица кочевниц разглядеть не смог бы даже самый пытливый глаз.
В городе же считалось особым шиком носить сетку с узорами поверх вуали, но, подходя к торговым рядам или к лавке, откидывать первое покрывало назад — непременно задевая при этом прохожих, подруг и незнакомцев.
— Никаких манер, дорогая, — заметила вслух красавица сулка, разглядывая пристально новоприбывших кочевниц, — никаких…
— Ты видела их обувь, Нинья?
— Бог мой, лучше бы не видела. Можно сказать, босиком…
Над кельхитками смеялись. Ружские девушки среди кочевниц были в меньшинстве, уж слишком далеко осталась их родина, но над ними потешаться рисковали меньше. Сказывалась опаска при виде боевой раскраски их мужчин. Может, столичные жители и опасались прибывших, но Мила знала очень хорошо, что под слоями краски руги ничем не отличаются от любых других остроухих родичей. Разве что чуть смуглее от природы, вот и все.
Хотя горожане задирали нос, даже если сами происходили не из Элдойра и прожили в нем лишь несколько лет.
— Понаехали! — то и дело слышалось ворчливое на базаре.
— Понаоставались, — в тон смеялись прибывшие.
Мила тоже пошла с подругами на рынок и потому была одета, чтобы не потеряться, как и остальные. Чувствовала она себя неуютно, хотя в городе каких только нарядов не встречала. Были здесь и сабянки, одетые по моде Черноземья. Но пытливый взгляд девушки тут же вылавливал детали костюмов, отличавшиеся от исконных: слишком узкие платья, чересчур изукрашенные подолы, тонкие сандалии из замшевой кожи…
Перед стайкой разодетых красавиц расступались прохожие, и с любопытством их разглядывали торговцы. Удивляться жители Элдойра уже устали, а потому обходились умеренным любопытством по отношению друг к другу: в смешении стольких народов и племен, обычаев и обрядов, языков и диалектов ничто больше удивить не могло.
И Милу не задевали слова, которые она слышала — не привычный и милый сердцу степной ильти, а настоящая столичная хина — звенящий, прекрасный, описательный язык, в котором так много было слов, и который теперь казался девушке столь мертвенно-бесчувственным… а ведь она владела им, как родным.