«Но только для беседы с тобой, Хмель Гельвин, мой Наставник, мой возлюбленный».
Вместо тишины и покоя собственного дома Милу окружала вакханалия встревоженных улиц Элдойра, где многие дома не раз и не два держали осаду. Особенно много было показательных порок, и ужесточались законы; военное время запрещало многие прежде дозволенные вольности. Однако бурное оживление на улицах ничуть не пострадало.
Мила начинала скучать по просторам степей.
Дома у родни скучать ей не давали. Брат Суэль, как звали его многочисленные сваты, завел в своем доме самые богатые порядки. Его предки жили в Сабе и торговали с Элдойром; вся семья то переезжала в Элдойр, то спешила вдруг в Сабу, где когда-то породнилась и с Ревиаром Смелым.
Дома у Суэлей все было по-сабянски; обилие бордовых ковров, оранжевых плетеных светильников, громоздких ваз-сосудов под всевозможные пряности и дурман всех сортов, и тщательно загороженные женские комнаты — дальние и отделенные от остального дома коридорами и ажурными воротцами. Двери, конечно, были выкованы под заказ у кузнеца из лучшей бронзы и начищены до блеска.
За ними располагался алый полог, под ним — тонкий розовый шелковый занавес, а уже за ним Мила привыкала теперь ежедневно грустить по Хмелю.
Возможно, ей бы и понравилась обстановка в другое время — и обилие мягких ворсистых ковров, которых ей прежде так не хватало в доме отца, и певчие птицы разных пород и окрасок, и огромное множество занятных вещиц. Сестры и молодые родственницы, занятые в основном сплетнями и любовными томлениями, не менее трети суток посвящали красивому тоскованию, пению, танцам-представлениям и прочим забавам обеспеченных горожанок.
О нет, эти кочевницы уже не были теми, что окружали Милу обычно. Эти не ходили за скотом в пыльную бурю и не ночевали под открытым небом, кроме жарких дней, когда они ложились спать на закрытые топчаны во внутренних дворах.
А внутренние дворы! Мила с тоской вспоминала просторный запыленный двор брошенного дома в Лерне Анси. Ревиар чаще тренировался там, но здесь его выложили нежно-голубой и лазоревой мозаикой и завесили гирляндами; на растущей в центре туе развесили ленты и украшения, брелки и талисманы, призванные, по языческим древним представлениям, защитить от сглаза. При виде Ревиара сваты его обычно, краснея, прятали безделушки подальше: Ревиар был приверженцем строгого Единобожия и беспощадно сражался с суевериями.
Тут же располагался и колодец. На плетеных циновках, подложив мягкие новенькие, расшитые тушаки, гости могли наслаждаться негой: под руку попадались бесконечные сладости, настольные игры и опустошенные трубки. На одной лишь четверти террасы Мила с удивлением насчитала сорок две подушки — разных форм и размеров, обшитых самыми замысловатыми узорами и символами.
Сестры втихомолку посмеивались над своей провинциальной родственницей; они и жалели ее, как отшельницу, которую отец-невежа держал в черном теле. Все-таки сабяне привыкли считать себя культурным центром Южного Черноземья, и к кельхитам относились со снисхождением.
И в нежных сумерках Предгорья Мила, выбираясь на крышу, слышала снизу их мелодичную речь на ильти — на сабянском диалекте, но все же такую понятную. Но ничто не могло одолеть нарастающую боль — ядовитую, тяжелую смесь тоски по родным краям, страха перед будущим, грусти от разлуки с любимым.
«Когда он вернется, — повторяла Мила, словно надеясь поверить, — все будет хорошо. Просто надо подождать, пока он вернется».
***
…Вид с плоскогорья открылся, и Летящего шатнуло назад. Молния поддержала своего господина под руку. Сладкое закатное солнце залило горную площадку, распахнуло зеленые просторы бескрайних равнин. Куда ни глянь — везде была зелень, и не изможденная, сухая степь большей части Черноземья. Это была свежая зеленая листва — ближе к концу лета!
Деревушка на дороге процветала. Здесь можно было купить белый, рассыпчатый пшеничный хлеб, здесь еще можно было встретить хорошую обувь на ногах слуг, и…
— Благородный господин что-то не то съел? — невинно поинтересовалась Молния.
Юноша молча скривился. Обилие благ в окружающем пространстве не смутило ее ни на секунду. Гихонка оставалась собой.
— Ты хоть понимаешь, что тут последний невольник живет лучше, чем половина наших князей? — попытался он в отчаянии вразумить свою служанку. Молния повела плечами.
— Ваши князья слишком много пьют, — беспечно ответила она, — и слишком много болтают. Кто гнет спину в поле, не бывает богат, но никогда не голодает — так у нас говорят.
— Она права, — хмыкнул Остроглазый, — некоторым из братьев не мешало бы иногда…
Летящий закрыл глаза, подставил лицо солнцу. Загорье приветствовало сына Элдар. Блестели серебристые стрелы каналов, полноводных рек, повсюду вились ароматы поспевающих плодов, а в садах пели птицы.
На горных склонах рассыпали первые плоды дикие яблони, далеко внизу змеилась серебристой тонкой ниткой речушка. Мир и покой царили вокруг. Даже представить было трудно, что в нескольких десятках верст день и ночь продолжаются грабежи и убийства. Здесь же золотом отливали стволы прямых сосен, подпирающих лазурное небо, и пахло неповторимой свежестью гор. Свежестью веяло с ледников, и на камни, нагретые солнцем, выползали крохотные зеленые ящерки, маскируясь в проплешинах лишайников и мхов. «Чужая сторона красуется», повторял внутри себя юноша, но все же не мог скрыть восхищения.
Возможно, война и пыталась переместиться на запад, но здешние эдельхины ничуть не были похожи на тех, что в восточном Предгорье десятилетиями вели борьбу с захватчиками.
Вечер друзья проводили в мирной деревушке, а на следующий день уже должны были встретиться с владыкой Циэльт — хозяином рассеянного в пространстве, но очень дружного сообщества, которое выказало желание поддержать Элдойр всем, чем возможно.
Ночью движение по дорогам не прекращалось. Может быть, дело было в том, что каменная широкая дорога вмещала всех желающих, или сказывалось расположение — но каждые пять минут даже глубокой ночью можно было видеть спешащие огоньки повозок.
Знамя Элдойра справа от дороги все было увешано тряпочками, свитками и кусочками бересты. Разбившие стоянку неподалеку от знамени и верстового столбы, Летящий и его друзья заинтересовались странными украшениями.
— Это что? — поинтересовались они у асура, присевшего рядом с ними поужинать.
— Почта, — Молния, услышав ответ, взвизгнула и принялась бегать вокруг столба, и перебирать свитки.
— Когда ты встречаешься с драконами? — поинтересовался Инарест, — ты веришь им, Летящий? Не боишься, что обманут?
— Мне тоже кажется, — вставил кто-то, кажется, Гиэль.
«Они все еще не верят в меня. Как я должен сам верить?».
— Я сказал! — повысил он голос, невольно копируя интонацию Оракула и ненавидя себя за это.
Друзья его примолкли. Их опущенные взгляды все еще наполняли юношу глубоким сомнением, когда над горами забрезжил рассвет.
Сообщество Циэльт защищало свои владения с редким единодушием: на въезде молчаливые высокие парни производили обыск поголовно всех, невзирая на стяги и звания, а на каждой версте можно было встретить угрозы на хине и нескольких других наречиях ворам, убийцам и беглым рабам.