Да, здесь еще можно было видеть настоящих рабов — тех, что носили ошейники и не имели права собственности даже на себя самих. Посмотрев на нескольких из них мельком — Летящему неприятно было видеть столь низкую судьбу у представителей своего народа — он немного воспрянул духом. Если это не самообман, конечно, то ведь все знают, что благосостояние, построенное на рабской силе, долговечным не бывает.
Молния мнение господина полностью разделяла, но богатство Загорья приписывала другим причинам.
— Может, они зарабатывают «почтой»? — живо заинтересовалась она, кивая на ближний верстовой столб, опять увешанный свитками, и, вдобавок, тремя козьими черепами.
Летящий не мог расслышать, о чем его верная подруга щебечет дальше, что ей отвечают Остроглазый и прочие спутники. Он все еще видел перед собой кроваво-красные буквы на черепах, складывающиеся в имя его семьи.
***
— Кто был до войны? — брезгливо спросил Ардэлл, один из родственников Оракула, — кем работал?
Сутулый, замучанный и уставший человек виновато поправил нелепую шапочку.
— Столяр, ваше благородие, — смущенно пробормотал он, — в руках ремесло-то надо…
Ардэлл откашлялся. Махнул рукой.
— Довольно, довольно. Умеешь обращаться с оружием?
Лицо человека расплылось в улыбке, обнажившей гнилые и желтые зубы. Он вертел в руках перо, толстые натруженные пальцы его заметно дрожали.
— А то! — радостно гаркнул он, — вчерась пьяного волка на вилы поднял!
— Без сомнения, воин, — издевательски протянул невольный чиновник, и старательно вытер платком перо, затем обмакнул его в чернильницу вновь, — назначаю тебя… стражником северных ворот. Вилы возьмешь из кузницы.
Оракул слышал весь разговор. Ардэлл немного смущенно покосился на старшего родича.
— Ничего, дитя мое, — ободрил его провидец, — уже то хорошо, что бану записываются в войска; когда такое бывало?
— Всегда нейтральные…
— Почему бы и нет, господин? — вдруг раздался за спиной Оракула голос, и уже по построению фразы, по резкому выговору Ильмар Элдар понял: это был не его сородич, но и не оборотень, не ночной вампир-кровопийца из вымирающего племени Геривайд, и уж точно не кто-то из Афсар, Ирчей или всех прочих разнообразных племен.
Перед ним стоял человек. Бану.
Ильмар Элдар выглядел теперь почти неотличимо от остальных горцев и прочих воинов, наводнивших Элдойр. Он укоротил свою длинную бороду, и теперь на его скулах открылись старые татуировки, поблекшие от времени — знаки воинской доблести, нанесенные после битв при Сааб и Ибере.
Но все же человек перед ним не мог не знать, кто он. И стоял совершенно бесстрашно, и в его позе не было ни благоговения, ни даже особого почтения. Крепкий, полнокровный, с легкой рыжиной в темно-русых волосах, с веселыми искрящимися жизнью глазами — бану смотрел, не отворачиваясь, на провидца.
— Элдойр и наш город, — добавил он к веселому взгляду, — наш дом, наша родина. Моя семья здесь живет уже три поколения.
«Три поколения… сколько? Сто, сто пятьдесят лет? Или меньше? Конечно, меньше…».
— Но у всех бану есть право уйти, — осторожно ответил Оракул. Стоявший напротив него нахмурился — и мгновение назад сияющее, его лицо вдруг стало грозным.
— Разрешение есть. Права нет.
— Ты сын… вождя?
Очередь к столу взорвалась гоготом; это было не робкое похихикивание или отдельные переливистые смешки, нет — смех, словно громовой раскат. Асуры никогда не смеялись так слаженно и так откровенно. Никто из остроухих не смеялся.
— Я сын сапожника, сударь, — ответил ополченец, по-прежнему не отводя глаз, — и я сын Элдойра.
— …Совсем обнаглели, — бурчал под нос себе один из Элдар, сопровождая Оракула к Совету.
— Пройдет несколько лет, и их здесь станет меньше…
— Пройдет пара дней — и нас всех станет меньше!
Но провидец промолчал, и ничего не добавил к их словам.
Тут и там можно было видеть самые разные клеймления, татуировки, стяги и слышать десятки диалектов. Оракул с приятным ощущением возвратившейся молодости окунулся в суету и толчею. Несмотря ни на что, он любил Элдойр — любил его богатым и бедным, сияющим в своей славе и разрушенным почти до основания. Любил он многочисленные стихийно возникающие ярмарки и рынки, любил запахи кислого вина и ароматных пряностей со всех краев земли; любил конюшни и заваленные проулки, кривые улочки и уютные тупички, где по каменистым стенам въется плющ и виноград.
А ползучие растения за годы облюбовали множество стен, которые раньше сияли белизной облицовочного камня; теперь же и виноград, и хмель цеплялись за выщерблины и остатки барельефов, и заползали кое-где даже под черепичные крыши.
Однако здание Совета избежало пока что зеленого нашествия, хотя стайки ласточек его уже облюбовали.
— Должно быть, на камнях Совета следы сотен тысяч ног, — поделился соображениями Гвенедор Элдар с дядюшкой, — никогда не видел такого запустения; Совет красив снаружи, а внутри паутина и пыль.
— Да это просиженные сотнями ленивых задов скамейки, — пробормотал Оракул в ответ и поморщился, отчего татуировки на его лице пришли в хаотическое движение, — глядя на Элдойр, сегодня, сейчас, скажу, что отродясь не было ни одного воина в стенах белого города…
Гвенедор незаметно перемигнулся со своими сыновьями и племянниками, почтительно следовавшими чуть позади. Ильмар Элдар пребывал в замечательном расположении духа, и его ворчание было добрым.
По мнению горцев, это всегда предвещало хорошие новости.
Неподалеку от роскошных домов, окруживших Храм и Совет, располагались знаменитые «белые трущобы» — так называли нагромождение каменных построек в этой части Элдойра. Тесные улочки, сохранившиеся с незапамятных времен предыдущих династий, домики, непонятно каким образом держащиеся год за годом. Здесь, в тесноте, шуме и звонком смехе каждый год проводилась большая ярмарка оружия, и надо признать — в тот год ярмарка была великолепна.
Оракул улыбнулся, проходя по белым трущобам. Он даже остановился, раздумывая, пройти ли ему через них к Нижней Кривой улице — Ильмар Элдар привык знать, что творится на каждой улице его города. Но ярмарка отвлекла провидца.
Казалось, Торденгерт переехал в белый город. Вместе с ним переехали и все купцы и торговцы — и все воры и мошенники заодно. Впервые за двести лет на рынках столицы было настолько шумно и многолюдно. Первые трофеи, менялы, запрещенные товары, оружие в невероятных количествах — здесь было все. Открылся вновь и невольничий рынок, и уже потирали руки предприимчивые работорговцы, подсчитывая первую прибыль.
Ильмар Элдар шел со своей небольшой свитой по рядам и с трудом сохранял спокойствие. Ему хотелось схватить и расцеловать всех этих спешащих женщин, оживленно болтающих о чем-то, мясников, расхваливающих свои острые топоры и тесаки, сапожников, игроков, курильщиков дурмана — все они снова были здесь, как когда-то раньше. А это значило, что надежда никуда не ушла, и годы бедствий народ терпел не зря. «Конечно, мы победим, — повторял Оракул и верил, не сомневаясь, — мы не можем не победить!».
Ильмар Элдар остановился у уличной коптильни. Обнаженный по пояс человек монотонно завывал похвалу товару, размахивая над ним веером.