— А приехала она просить нас вступиться за своего сына и его наследство, — добавил небрежно Верен, — и обратилась ко мне, чтобы я ее тебе представил.
Илидар решительно вошел в свой шатер. Женщина, что стояла к нему спиной, повернулась лицом, и оборотень обомлел.
Прежде он никогда не видел столь совершенного лица. Одета Прекраснейшая была неброско и стояла одна перед царем севера, без свиты. Среди военной суеты, пыли, грязи она казалась неземным цветком, выросшим на свалке.
— Я рада видеть прославленного воина, о чьей славе слагают песни, — произнесла, вернее, пропела асурийка и низко поклонилась с нежной улыбкой, — для меня честь предстать перед ним от имени семьи Элдар и всего белого города.
— Нет, — протянул с воем Илидар, встряхиваясь всем телом, словно был в волчьей шкуре, — нет, такая красота не может мне привидеться, пока я жив! Или я умер, и в раю?
Латалена вновь поклонилась. Она хорошо знала два правила переговоров: лесть красивой женщины не бывает излишней, и ее же ум и осмотрительность тоже. Склонить любого на свою сторону — вот, что требовалось уметь леди Элдар.
— Значит, вернулись в Косль, да? — хмыкнул Илидар, вытирая рот и руки после жаркого, — в добром ли здравии отец-король?
— Он отрекся от престола ради Военного Совета, — невозмутимо ответствовала Латалена, и оборотень уронил нож.
— Чудеса! — в волнении забормотал он, — жил в нищете на востоке, и был королем, вернулся в столицу — и отрекся! Чудной народ!
Илидар так разволновался, что даже отодвинул от себя тарелку.
— А кто после него будет править?
— Совет решит, — коротко ответила гостья, — но не раньше, чем мы отобьем все земли Элдойра.
— Ха! Ха! Могу поклясться, это будет непросто. У харрумов Союза четырнадцать дружин, и они хорошо платят наемникам, а южные остроухие год назад дали хороший отпор моих братьям.
Верен смотрел на брата в волнении. Князь Илидар был непривычно возбужден и встревожен. Казалось, он чувствует в визите леди Элдар неясную угрозу, и поэтому сидит, напряженный, как сжатая пружина. «Хорошо бы разделаться с харрумами руками остроухих, — рассуждал про себя Верен, — да только не устоят». Вздрогнув, оборотень поймал себя на сомнении: а не этого ли решения добивается ведьма Элдар? Своими обольстительными речами, веселыми историями — всегда к месту, безупречными манерами. Шаг за шагом — не склоняет ли она волков к нужному решению в пользу белого города?
Верен, отмечая обилие комплиментов и взаимной лести в рассказе, заслушался, хотя и убеждал себя в необходимости не слушать.
В его душе распространялся яд. Вместе с взглядом неповторимо прекрасной асурийки, этот яд лишал всякой силы рассудок. От тех, кто носил имя «Элдар», следовало держаться еще дальше, чем от любых других асуров и прочих остроухих. Он знал это. Косль, как и все города, останется собой, кто бы ни владел им. Это он тоже знал. Ничто не должно вставать между волком и добычей — уж это-то точно знал Верен… но яд прожег его разум и сердце, яд заставлял его тело по ночам трястись, как в лихорадке.
«Но что я могу сказать ей?». В самом деле, кровница из другого народа — и из этой семьи особенно!
Он знал все. Но еще лучше Верен, сын Эйры, знал, что без помощи со стороны Косль не устоит, как не уцелеет и доброе имя Элдар.
«Она тоже понимает».
***
Латалена понимала. И, наконец, спустя полтора часа беседы ни о чем с вожаком оборотней, она рискнула заговорить о деле.
В одно мгновение с лица Илидара Одноглазого стекло благостное выражение, а взгляд единственного глаза стал жесток и тверд. В голосе его зазвучал метал. Фразы, длинные и витиеватые, превратились в короткие, отрывистые.
— Воевать? За Косль? Только если вы заплатите вперед.
— Сколько? — торговаться Латалена умела не хуже, чем льстить. Илидар кивнул в сторону названного брата:
— Верен! — тот поперхнулся, уставился на вожака, — вот тот, кому я могу доверить не только свою жизнь, но и свои кошельки и карманы, закрома своих теремов, сохранность своих дочерей. Это честный, верный друг. И он отлично умеет считать.
— Но ты — вожак Илидар, — тихо вырвалось у асурийки. Мужчина кивнул, холодно скалясь.
— Это так. Я — Илидар Одноглазый. Я решаю, с кем мы будем торговаться, воевать, дружить. Я решаю, кого мы любим, а кого ненавидим. А цену всему перечисленному Верен знает не хуже меня. С ним и торгуйся.
Он встал, не прощаясь, и покинул стол.
Это была самая долгая тишина, с которой когда-либо сталкивалась в переговорах Латалена Элдар.
Верен чувствовал себя, очевидно, совершенно комфортно. Он с облегчением отодвинулся от стола, отложил в сторону кусок хлеба, что держал в руке, и шумно принялся прихлебывать чай.
— Ты получила, что хотела? — спросил он, почесываясь, — как я и говорил, мы отличаемся от вас во многих обычаях. Ни один из нас не решает за всех, не посоветовавшись, даже вожак.
— И что я должна предложить тебе?
— Может быть, себя? — шутливо подмигнул оборотень, расплываясь в улыбке. Лицо женщины словно окаменело
— Это то, чего ты хочешь? — тихо спросила она, отворачиваясь, — и этого будет тебе достаточно?
— Повтори, повтори. Я не услышал.
— Если я согласна, ты бы помог устоять городу моего сына? — продолжая отворачиваться, хотя Верен уже стоял прямо перед ней, повторила она.
— Я не слышу, что ты говоришь, — почти шепотом услышала она на горском над собой, — могут лгать губы, но не глаза. Посмотри на меня и скажи.
И впервые ее глаза были слабее. Впервые собственный взгляд был таким неуверенным. А Верен улыбался; улыбался солнечно и открыто, смело и уверенно. Он ни разу не отвел взгляда от лица собеседницы, ревниво ловя ее взгляд, если она, ослабевая, отводила его.
А в мятежных зеленоватых глазах играл огонь самих преисподних, не иначе; как еще можно было объяснить, что Латалена чувствовала жар во всем теле, и приятную слабость в коленях, но главное — желание прикоснуться к его губам и почувствовать терпкий вкус его дыхания. И не только ради одного лишь сына.
Мысли о Летящем придали ей сил и вернули к самообладанию.
— Ты поддержишь право моего сына властвовать Элдойром, когда придет время, — сказала она, и голос ее не дрожал, а взор был тверд и прям, — если я стану твоей?
Волк хотел отпрянуть и сплюнуть, но уже не смог — руки его, вцепившиеся словно сами собой в талию асурийки, сжали ее почти до сильной боли.
— Пуурна, хаги! — воззвал он со стоном к небу, не отпуская, однако, добычу, — мне надо было, дураку, утопить тебя в тот день, когда мы встретились, но я не сделал этого!
Латалена не успела набрать воздуха, и едва не упала — так долго Верен целовал ее, жадно, больно, глубоко. И когда оборотень отпустил ее, как будто отбросил от себя, она несколько секунд стояла, прислонившись к опоре шатра и глотая воздух.
— Уйди, — попросила она слабо, — это все становится неприличным.
— Оно не может быть приличным, княгиня, — Верен уселся на сундук, и упорно избегал смотреть на асурийку, — если ты мне желанна, и я тебе не безразличен…
— Что ты говоришь такое!
— …у меня острый нюх, княгиня; не надейся обмануть его своими сладкими речами. И торговаться ты не умеешь.
Латалена замолчала.
— Да, верно, — задумчиво продолжил волк, глядя в сторону, — если я тебе не безразличен — то как иначе мы можем смотреть друг на друга, после твоих слов здесь, наедине — в ночи…