— Так, давай разойдемся мирно, — начал Асурах повышать тон, — ты доплатишь мне разницу, и спокойно заберешь свою долю, идет? На следующей неделе мой брат должен вернуться, — Сура едва заметно покосился на Милу, — и если он найдет дома то, что найдет, а я не продам кому-нибудь еще твой товар — будет плохо всем.
— Омай! Омай! — крикнули вдруг с соседних домов, и женщины поспешили отойти к стенам, а иные и вовсе спрятались по домам. По Нижней Кривой широко шагали двадцать пар кованных сапог. Южане тоже не собирались оставаться в стороне от беспорядков, и очередь дошла до тихих кварталов.
Мила обеспокоено оглянулась. Сура отпустил ее руку, и сделал шаг назад.
— Парни, бойцов поднимать надо, — пробормотал один из оборотней, и трое других кивнули, — доставайте-ка ножики-дубинки, разомнем кости: самое время.
Мила не успела понять ничего — ее чем-то огрели по голове, и она, совершенно не раздумывая, нанесла ответный удар — вслепую, просто, чтобы ответить. Вокруг замелькали булыжники, грязь улицы, кулаки и рогатины, а следующим, что увидела Мила, было лицо Суры с небольшим кровоподтеком.
— Вставай, — потянул он ее, — ты себе кафтан порвала!
Он оттащил девушку в какую-то подворотню, и потряс.
— Ну, пришла в себя? — сплюнул кровью Асурах куда-то в сторону, — теперь, пока нас еще не заметили, нам придется применить главное умение настоящего воина Элдойра.
— Опять драться? — слабо спросила Мила. Сура прижал руки к щекам.
— О нет! Убегать.
Мила запомнила только то, как сложно ей оказалось, вопреки ожиданиям, пролезть в узкое окно нижнего этажа дома Гельвин. Асурах выдохнул только тогда.
— Дома, — он отряхнулся опять, — проходи!
Мила прошла через темный тесный коридор, и тут же едва успела отклониться в сторону: откуда-то вылетела курица. Дом Гельвин мало чем отличался от прочих в Элдойре.
Из-за тесноты и многолюдности все вокруг было заставлено; половину вещей, которые кочевники привезли с собой, они так и не разобрали. Леди Гелар, обвязав высокую прическу разноцветными платками, занималась главным достоянием любой семьи с Черноземья — коврами. За поездку в ворс набилось немало пыли, и в эти дни почти все приехавшие в город женщины пытались их отчистить. Пыль столбом зависла в узком коридоре.
— Ты же на рынок пошла, — невежливо толкнул сестру Сура, проходя, а точнее, протискиваясь мимо.
— Уже пришла, — леди запыхалась и выглядела вспотевшей, — а ну, помоги мне натаскать на крышу воды! Три бадьи… — она осеклась, увидев Милу, потом махнула рукой, узнав ученицу своего брата.
Вместе Мила и Асурах принялись помогать Гелар Гельвин. Мила любила приходить к своему Наставнику еще и потому, что ей нравилась его семья: и взбалмошная сестрица, и Сура, и дети. Ученики всегда служили при своих Наставниках, половину времени работая для дома своих родителей, половину — для дома Учителей. Мила начала работать для Наставника в четырнадцать. Она провела бесчисленные часы в комнате с Гелар Гельвин и пудами шерсти, которую чесали, мяли, пряли, из которой ткали, вязали и которую продавали потом. С утра и до вечера юная девушка была занята работой: стиркой, уборкой, готовкой еды, поддержанием огня и выпасом скота.
Мила любила уже тогда четверги, потому что именно на четыре часа пополудни — сразу после начала молитвы — она шла убирать комнаты Хмеля Гельвин.
Был четверг, молитва еще звучала над Лерне Анси, и Мила разглаживала складки на постели Наставника. Из зарешеченного окна открывался вид на солнечный внутренний дворик. Мила лишь недавно начала носить длинное покрывало, и часто любовалась им, играя с тканью перед отражением в стекле или зеркале…
Мила закрыла глаза, и отправилась в страну воспоминаний.
========== Судьи ==========
Хмель помнил тот день. Помнил отрывочно — первый раз он увидел свою ученицу и понял, что девочка выросла, и ничего от ребенка в ней больше нет — детство ее закончилось бесследно. Он стоял в арке внутреннего дворика, смотрел на залитую солнцем комнату — маленький уголок для уединения, служивший также домашней молельной. В ослепительном белом цвете замерла Мила.
Солнце било в глаза, и Хмель видел ее силуэт, расплывчато-мерцающий, когда она морщила нос, чесала голову, еще не отвыкшая от этой простой привычки, и то и дело поправляла непривычное покрывало на голове, стараясь вернуть его на положенное место, двигая плечами.
Хмель подошел ближе, не зная сам, что заставляет его стоять и смотреть, как завороженному, на девушку. Она вздрогнула, услышав скрип половицы, и подняла глаза.
Подняла глаза, улыбнулась, показывая зубы — хотя и считалось это неприличным. Но воспоминания уже путались, отрывочные и непонятные. Вместо того памятного дня Хмель Гельвин мог вспоминать только свое прощание с Милой на стенах Элдойра.
Милу хотелось бы обнять еще раз. Эта мысль преследовала Хмеля Гельвин, как только он закрывал глаза, чтобы утром с рассветом подняться на ноги, после сна, но не спавшим всю ночь. «Я позволил себе думать о ней, как о женщине, которая может быть моей, — размышлял он, стараясь настроиться с утра, — я позволил затмить низким страстям мой разум. И… как сладостно было бы повторить!».
Если поход вносил хоть какое-то подобие разнообразия в военную повседневность, то стояние лагерем на границе напрочь разнообразие убивало. С утра и до вечера это был изнурительный труд и обездвиживающее безделье одновременно. Если не было никакой тяжелой и грязной работы — больше делать было нечего.
Угнетающее однообразие прерывалось ненадолго приездом вестника или нарочного. Хмель Гельвин против своей воли опять вливался в ту скучную военную жизнь, от которой старательно бежал последние двадцать лет. Он не испытывал к ней отвращения, подобно многим из тех, кто уходил в монастыри, чтобы не становиться только воином. И все же жить в постоянной войне, лишь ради того, чтобы сражаться с чем-либо — с чем угодно — Гельвин не желал.
День за днем и час за часом они убивали время бессмысленной болтовней, курением у костра, непременным издевательством над новичками, и ожиданием следующего обеда, к которому полагалась хорошая порция вина. Хмель же, обязанный вести проповеди, напоминать о молитвах и покаянии, предпочитал с нравоучениями не лезть, и скучал неимоверно.
— Ты забросил старых друзей, — обратился к Хмелю его старый знакомый еще по ополчению, — неужто женился?
— Три раза, и все три раза — на многодетной вдове, — встрял с кислой шуткой второй, — у нашего приятеля есть очень красивая ученица — дочка Ревиара.
— Не надо было тебе с ней целоваться, — добавил кто-то, — сам знаешь, видели трое — видели все.
— Стойте, стойте, братцы! — запротестовал Хмель, — она уже не ученица, во-первых…
Все присутствующие хором загудели «У, это все меняет!». Как сами воины Элдойра признавались, сплетни, злословие и домыслы не зря считались одним из самых распространенных грехов. К тому же, воин, берущий в жены бывшую ученицу, был явлением нередким.
Правда, если подобное выносилось на суд, виновного в соблазне молодой девушки пороли при всем отряде розгами, и потом мало кто рисковал из благонравных горожан отдавать ему дочерей и сыновей в ученики. Хмель Гельвин не раздумывал о своем будущем. Он хорошо знал правила и знал все возможности их нарушить.
— Зря рискуешь, друг мой, — посоветовал Гиэль Хмелю, — Ревиар может открутить тебе голову за такие вольности, хоть и любит тебя.