Хмель еще помнил свое детство: огромные колонны приемного зала в заметно обветшавшем без достаточного ухода, доме деда, библиотеку, внутренний двор с фонтаном, построенным на месте когда-то пробившегося родника. В библиотеке на потолке расцветали золотом, багрянцем и малахитовыми сполохами искусные мозаики, рассказывающие о победе Тиаканы над Приморьем. По вечерам в зале проводили тренировки ученики дяди, а по четвергам все они, нарядившись в подобающие воинам одежды, шли в Школу, где проходили общие собрания, и где под высокими сводами клубился загадочный синий сумрак.
Но вовсе не воспоминания детства вели Гельвина вперед; он и сам не мог сказать, что именно. Глядя на полуразрушенные улицы Элдойра, он видел будущее, представляя, как возводятся вновь, и становятся краше, чем были, храмы, молельни, библиотека, общественные купальни и школы…
И даже грязь походов, кровь врагов и друзей и постоянный голод и нищенские отрепья вместо когда-то блистающих штандартов не могли изменить этой веры. Таких воинов среди дружин оставалось немного.
Много раз Гельвин слышал разговоры своих соратников и готов был предаться унынию, но чаще он улыбался некоторой наивной мудрости, которой опытные и зрелые мужи с удовольствием делились с юношами.
— Дикость и варварство, Кайнат, истинная правда, говорю тебе! — надувшись, словно дикий индюк, вещал рослый северянин из ополчения Крельжа, — переняли ль мы эти ихние обычаи, они ли у нас — кто знает?
— Неверную жену у нас бьют палками во дворе, а у них удавят, — вставил тот самый Кайнат, привлекая проходящих мимо к разговору, — мою попробуй удави, это же еще сзади подойти нужно…
Собрание разразилось смехом, и Хмель усмехнулся в усы про себя.
— И дороги у вас лошади?
— Да ты умер бы. Десять серебряных гривен. Я купил кобылу, не на Дружке же пахать.
Дружок — рослый, крепкий, и очевидно, избалованный и ухоженный гнедой жеребец, всхрапнул, косясь из-под челки на хозяина.
— А куда свою рыжую дел? — полюбопытствовал какой-то земляк с другого края кострища.
— За дочкой дал, — вздохнул разорившийся на приданом северянин, — сам знаешь, дитю как не помочь. Зять путевый, сам себе, сам нам. Но по молодости ничего не нажил.
— А кто нажил по старости? — демонстративно хлопая по поясу, на котором ничего, кроме оружия, не было, ответил Кайнат.
Все вновь рассмеялись. Они много веселились. Немного посетовали на постоянно растущий объем приданого — нигде, конечно, минимальный и максимальный размер закреплен не был, и даже порицалось заваливать зятьёв излишками имущества. Однако же на деле никто не желал прослыть скупее соседа или приятеля, и приданое нередко подкашивало благосостояние даже крупных семей.
— Наш мастер-лорд, — вступил Гиэль, лениво вытягиваясь на траве, — за дочерью дал деревню, в пятнадцать дворов, семь лошадей, отару в пятьдесят голов, а сколько снеди перевезли — на весь век запаса.
— Это Сартолович-то? Теперь ходит, побирается.
— У него дочь одна, другой раз не разорится.
— У великого полководца Смелого тоже одна дочь. Но я слышал, он дает приданое золотом.
Внутри Гельвина что-то привычно подобралось к сердцу, и застыло в напряженном ожидании.
— Кто? — голос Гельвина прорвался сквозь гул всех прочих голосов так быстро, что он даже не успел подумать, прежде чем сам себя услышал.
Ответ радости не принес.
— Регельдан, — и Хмель вздрогнул: он сжал зубы настолько сильно, что прикусил кончик языка до крови.
За одно мгновение перед взглядом Наставника пронеслась бесконечная цепь возможностей любым способом разорвать помолвку. Ни один способ не был допустим, ни один нельзя было назвать законным.
«Регельдан честолюбив, — думал Хмель, чувствуя приближение головной боли, — он знал, с кем искать возможности породниться». Неплохо зная обычаи сословия, Гельвин не мог не содрогаться от отвращения и злобы. Сдерживать чувства больше не получалось. Внезапное чувство, свежее и сильное, сметало броню спокойствия, равновесие восстановить было невозможно.
— Зверобою заварю, — сочувственно кивнул Хмелю знакомый соратник, — сразу видно, кто из жрецов при храме: только у тех, кто много читает, бывает мигрень.
— Это наследственное от отца, — пробормотал Наставник, — раз-два в год, не чаще.
— Какая неприятность, — цокнул языком наемник Суэль, — должно быть, это здорово огорчает тебя, мастер, даже если приходит редко.
— Меня больше огорчает… — начал было Хмель, и в этот миг раздался тревожный звук рога.
Казалось, все вокруг замерло, прислушиваясь к трубному звуку. Воины застыли, не издавая ни звука. Гельвин знал выражения их лиц: сосредоточенные, взволнованные, напряженные, удивленные. Среди них не должно было быть лишь испуганных.
Настало мгновение тишины. Никто не шелохнулся. Кайнат, жевавший кусок хлеба, нервно сглотнул. Спустя бесконечно долгие минуты зов рога повторился, и все вокруг пришло в движение: воины сорвались разом со своих мест еще до того, как знаменосец громко закричал:
— В защиту! К оружию! К оружию! Виден враг!
***
Верен, сын Эйры, никогда не отличался добродушием. Зная за ним страсть к наживе и отсутствие всякой сентиментальности, теперь вожак Илидар боялся за него.
Верен отличался от старшего сородича. В стане волков не было более язвительного, циничного и жестокого волка. Он был одного с Илидаром поколения, и в долгих кровопролитных войнах уцелел, заработав к сорока восьми годам множество шрамов, недолеченных болезней, ноющих старых ран.
Он чуть прихрамывал в дождливую погоду, но обычно это было малозаметно. Несколько лет назад оборотень получил серьезную рану левого бедра, и едва не лишился ноги — с той самой поры его прозвище пополнилось эпитетом «Старый», а молодые воины стали мечтать на него походить.
Любого другого к его годам перенесенные ранения убили бы, но Верен лишь озлобился на мир в достаточной степени, чтобы научиться с ним хорошо сражаться.
С Латаленой пережитое оказалось бессмысленным, а богатый опыт — ничтожным.
— Братец, — похлопал по спине Илидар своего друга, — остроухая меня порадовала. А ты — дурак.
— Не смешно, — тихо порычал в ответ Верен и рухнул на лавку, схватившись за виски, — у меня болит голова. И нога тоже болит. И спина.
— Если из-за тебя мне придется воевать с Кослем, я с тебя потом спрошу по своей привычке, — развеселился царь оборотней, дружелюбно улыбаясь, — но по мне, может, в самом деле, это знак для союза? С какого толка мы встанем под белые стены, если просто так уйдем?
— Уйди сам, Илидар, — мрачно произнес Верен, — чтобы я повесился в одиночестве.
— Верен.
— Можешь налить мне водки? У тебя еще оставалась привозная, мне правда больно…
— Ты знаешь, что я тебе скажу.
Оборотень не повернулся к собрату лицом. Верен был задумчив, и задумчивость это была нехорошая. Затем Верен поднял свою правую руку и сжал пальцы перед глазами, затем медленно их разжал и снова посмотрел вдаль.
— Тебе сорок восемь, — сказал Илидар, и развел руками, — сколько лет ты еще будешь жив? Старые раны даже на нас заживают с трудом и долго. Поживи уже для себя. Только оставь эту женщину; не бери больше ее добром или силой; она не станет мирной. Случайностей не бывает; я верю знакам.
Верен ударил кулаком в стену. Илидар Одноглазый привык к подобному выражению гнева и бессилия и даже не вздрогнул. Он знал, что говорит правду.