— Шо ты там буркотишь? — ласково поинтересовалась баба. — Хочешь прощения? Не буде тоби про…
— Ты меня не вспомнишь, обо мне не скажешь, только услышишь: прошу, хочу и требую, — сказал я. — За все несправедливые слова свои продолжай делать, что начнёшь — от сейчас и до заката.
«Лебяжия» шапка на голове у тётки встрепенулась, выпустила две жилистые, жёлтые, трёхпалые ноги, пару куцых крылышек — и с немалым квохтаньем ринулась с головы своей владелицы прочь.
— Хоспади… — шёпотом воскликнула баба, без головного убора напоминающая древнего ящера диплодока. — Шо оно? Як таке може буть? Хапай её, Вовчик! И де ты тикаешь, собака! Стий!
Шапка порскнула несколько раз по лестничной площадке и устремилась на лестницу и вниз — время от времени заваливаясь на левый бок.
Посланники жэка кинулись вслед, толкаясь и угрожая беглянке «наздогнать и покарать».
Шаги их и крики постепенно стихли…
В коридоре остались перья, запах перегара и глухая стена на месте счётчика.
— Красивая магия, — сказала сова Стикса с подзеркальника. — Конечно, много ученичества, но всё же… Аплодирую, — закончила она и клацнула клювом, на пол слетело пёрышко.
— Хм, — ответил я. — Так бы и дальше. А то сплошь когтями по нервам.
… Дверь на балкон была открыта. На свежем и сыром воздушку обнаружилась Гамелина. Она курила, умостись на старом «балконном» стуле. Такие стоят у нас в городе на разных этажах под дождём и снегом, зачастую рядом с ровесником-буфетом — и ведут неторопливые рассыхающиеся беседы о былых фурнитурах.
— Свет… — начала Гамелина.
— Уходит! — радостно продолжил я.
— Да, совсем пропал… — подытожила Аня и сунула окурок в банку, Ингину, из-под кофе, как только нашла… — А уборки ещё много. Ты же маму расстраивать не захочешь?
— Да нет, — ответил я, рассматривая неспешную Сенку.
— Тогда идём, на кухне закончим. Потом в комнате уберёшь, что сможешь, — начала Аня.
— У себя? — нервно спросил я.
— Не только, — ответила неумолимая Гамелина. — В гостиной…
— У нас только большая комната, — попытался отбиться я.
— А вторая, наверное, маленькая? — любезно поинтересовалась Аня.
— А откуда ты зна… — начал я.
— И коридор, — безжалостно завершила Аня. — Или ты хочешь их с порога — в песок?
— Посмотрю, что можно сделать, — церемонно ответил я.
— Постарайся, — прожурчала Гамелина в ответ. И подкрепила слова делом. Ну, хорошо — поцелуем. Длинным… Мы почти успели дойти до комнаты. Моей. Совершенно неприбранной. А балкон так и остался нараспашку…
… Вереск звенел о прошедшем лете, пахло дымом и смолой, репейники жалили и цеплялись, стоило опустить руки, и хлестала по ногам злая дереза — где-то за дюнами трубила охота… Я успею! Солнце скрылось, осень сошла на пустошь — вся в серебре паутины и облачках чертополоха. Ломота и лихорадка шествовали с нею под пепельным небом. И зябко от жара, и нежить, и крутит моги… И гуси все печалятся — там, за дюнами предел. Моё море мелко. Моё бегство длятся. Я не успею.
… Сон дурной…
— Раньше гадали по отпечатку на подушке, ты знал? — спросила Аня, разматывая кисточку на уголке пледа. Она проснулась первой.
— Тогда почти не умывались, всегда… Суть в этом, — предположил я хрипло и кашлянул.
— Не совсем, — ответила она, — Сказано было, что верили, будто сон отпечатался… Лицо сна… Я тут читала одну книгу. Довольно сложную, ну и… Ладно, сейчас не об этом. Сейчас в душ. Ты зайди потом… на кухню.
— А можно сейчас? — поинтересовался я, разгребая пледы.
— Сначала неотложное, — вывернулась из рук Гамелина. — Надеюсь, воду не отключили… — И она ушла. Недалеко.
… На кухне было всё по-прежнему, у открытой балконной двери сидели пряники и смотрели вдаль. На дом через площадь — техникум, бывшую фабрику-друкарню. Дракон спала на подоконнике, свернувшись клубком. Точно такой же клубок, только кошачий, чёрный, лежал в кресле и подёргивал кончиками острых ушей во сне.
Сова спала на спинке стула, время от времени теряя пёрышки.
— Стережёте снами сны… — заметил им я, — ваши старания будут отмечены…
— Охраняем предел, мастер, как было велено, — отозвалась эксрысь. — Также и от снов. Плохих.
— Ну-ну, — ответил я. — Я так и понял. — Затем не отказал себе в удовольствии прикрикнуть на сову, — особенно некоторые!
Стикса с шумом свалилась на пол…
— У слепцов кривой за главного, — сердито профыркала она и ретировалась в угол.
— Кто утром спит, тот днём голодный, — сказал я.