Я послушался.
— Почти то, что надо, — одобрила линейку Гамелина. — Некрашеная. Она самодельная?
— А как ты… — начал я, но Аня решительно отгородилась линейкой.
— Я вымою её, — зловеще заявила она. — А ты давай, спиши химию красиво, чтоб мне не краснеть. Пока свет, — закончила Гамелина и указала линейкой за окно.
Я раскрыл обе химии — свою и её… Аня писала крупно, ровно и без украшательств, а я тяготел к маргиналиям и вставкам. Чтобы с завитушкой.
«Лабораторная работа», вывел я. И подчеркнул.
… Гамелина вымыла половинку линейки содой и обдала всю её кипятком, затем щедро отмерила наш творог. И принялась организовывать сыроварню — соорудила для начала водяную баню.
В большую кастрюлю, наполненную водой, поставила другую — маленькую.
Выложила творог в эту кастрюльку. Посыпала его содой. Начала греть.
— Ваш творог правильный, почти как наш, — сказала Аня, — видишь? Он расплавился, а не растёкся. Теперь только греть и мешать, греть и мешать.
Творог в ответ ей начал слегка густеть. Аня сосредоточенно влила в хлюпающую массу растопленное горячее масло. И принялась мешать ещё усерднее линейкой… Прошло минут десять, Аня посолила месиво — малыми дозами.
Ещё несколько грения и чуть мешания — и сыр начал тянуться за линейкой.
— Готово, — сосредоточенно заявила Гамелина. — Я же говорила. Почти моментально. Сейчас, если передержать, будет «Дружба»…
— Бензопила? — восхитился я.
— Плавленый сырок, — отозвалась Гамелина.
Я оставил химию в покое и под гамелинским руководством перелил готовую массу в керамическую штуковину с крышкой, заранее смазанную нашим же маслом изнутри — Гамелина очень волновалась во время переливания и даже пыталась ткнуть меня «масной» ладонью, но всё обошлось.
— Вынесу на балкон, — сказала Аня после, отмывая руки, — там прохладное место. Как застынет — можешь начинать есть.
— Чего ждать? — поинтересовался я и тщательно снял остатки сыра с линейки.
— Я так скажу, — начала Гамелина, глядя на меня. — У Эммы получается лучше… А у меня очень хорошо…
— Немного сыра, — заметил я, — да, хорошего. У меня бабушка похожее делает, оно называется как-то по-гречески: раклид?
— Раклет, — поправила Гамелина, — но в него, я думаю, специи идут…
— Всюду химия, — мрачно обронил я и нарисовал на полях валентности вороний череп.
— Это уже не тетрадь, а книга желаний, — несколько свысока заметила Гамелина. — Неудивительно, что… Так ты почти ничего не списал! А свет…
— Уходит, — заметил я и принялся списывать. Срочно.
Тени мои любезны, любопытны, насмешливы, дают советы, утешают и требуют. Вовсе не в ту пору, что угодна мне. Такое.
На самом деле Книга желаний — это тетрадь, за девяносто шесть копеек, толстая то есть. Такими обмениваются, дают друзьям, одноклассникам или соседям-одногодкам. Девочки пишут стишки туда, рисуют. Анкеты придумывают. Вроде: «Он был сегодня в школе? Он был один? Ты красивая? Какие у тебя волосы?» — и такое всякое, а потом придумывают ответы: он тебя поцелует или смотрит, но стесняется. Дальше страничку заворачивают, вставляют в неё картинку или анкетку, и передают дальше. Ещё в них, в тетрадях этих, пишут песни — не наши но нашими буквами. Или про чертополох…
В моей первой Книге желаний были вкладыши, придуманные азбуки, шифр, схемы секретиков во дворе и карты городов, где я не буду никогда. А потом настал Альманах…
— Так, — сказал я. — Смена караула… Дай-ка мне душу вина… И пусть всё получится.
— Ну, пусть, — тоненько сказала Аня. — Пусть…
Я вернул полутазик на стол, долил спирта — чтобы жидкость коснулась «рта и очей», набросал срезанную со спичек серу, подсыпал ладана и поджёг. Конечно, с нужными словами.
— Это же «Гиацинт»? — вдруг спросил Жук Брондза. — Хорошее заклинание.
Я уколол палец, и капля крови полетела вниз…
Среди шума серы и беззвучного синего пламени вдруг открылись глаза — обычные, птичьи. Ну, может немного больше, чем… Прямо в черепе.
Конечно же, пришлось мне дунуть в пламя, плюнуть на череп и кинуть в спирт монетку, вороны любят блестящее.
— Зачем я здесь? — спросил череп, плохо копируя мой голос.
— Чтобы отвечать, — сказал я, — как можно яснее.
— Мне не нра… — начал череп.
— Это ненадолго, — успокоил я его. — Итак, что грозит мне больше всего в настоящее время, отвечай.
— Смерть, — очень отчётливо сказал череп.
— От старости? — шумно ворвалась в процесс сова Стикса, и несколько её перьев угодили в пламя.