Теперь думаю — только горкой этой и спаслись. Успели. А потом улетели они, видимо, стало некого бомбить.
«Теперь мы без швейной машинки», — мама скатала после. Машинка же осталась в кузове… Потом нас пересчитала всех и на шоссе опять вышла: узнать, что там… Вернулась сердитая. «Возвращаемся а город, — сказала, — разбили Гарницу. У чьего-то вестового уточнила. Нет возможности выехать».
И только мы собрались, а все уже поняли, что пешком топать, — снова солнце, и дым развеялся. Значит, жди беды.
И тут Алиска давай головой крутить, у неё это всегда было, что-то такое… странная повадка и говорит: «Папа идёт…»
И действительно! Выходит из лесочка папа наш, с ним два курсанта. Ведёт в поводу коника хромого, а коник везёт, такой смех… ну, будто корзина с колёсами. Мы в крик! Папа обрадовался, говорит только такая повозка и есть, хотели хоть что-то для расчёта привезти, да не судьба… Выходит, отдадим Ваську на детские нужды…
Интернатские запрыгали. Бабушка подошла, отправила нас всех травку рвать для коника. Курсанты вещи в корзину перенесли… А мама с папой стояли смотрели друг на друга, смотрели… смотрели… Потом она на колени упала. Ноги его обняла и давай выть… Я и не слыхала, чтоб люди так выли. Потом Ада подошла — и во всё горло, дальше Алиска, та с какими-то палочками пришла, укололась, да и заревела… Папа на меня смотрит, говорит: «Ну а ты? Ты чего молчишь? Плачь! Видишь — водопад какой». А я… Только всхлипнуть и получилось. Вроде и не простилась… Ну, папа после Аду в сторону отвёл. Про старшинство ей втолковывал, с бабушкой раскланялся. Алиску потискал. А я напоследок осталась, хоть и средняя… Мы ягоды собирали и траву ещё, как бабушка сказала. Ягоды Ада поела, а я из цветов папе крестик связала, с ладонь величиной — он сначала нахмурился, потом махнул рукой, меня обнял, крестик забрал, за пазуху сунул — и пошли они с курсантами в лесок, за Волчью гору, медленно — ноги в песке вязли. А мама всё на дороге сидела и выла, и по песку кулаками била… А папа оглядывался — раз, другой и третий, нам рукой махал, а после зашёл в зелёный лес и там пропал. Больше не виделись с ним, — вздохнула мама. — Никогда…
В город вернулись, ну… как на тот свет, чтобы ты понял. Тихо, пусто, трамваи не ходят, пепел носится повсюду — и деньги валяются…
Мама повела интернатских назад, в дом сиротский. И на тачанке этой плетеной барахло везли, такие были счастливые. А мы к себе — а там новости. Соседи скачут по двору, всё в пыли, дым, говорят: «Вас разбомбило!» — ну, я же тебе рассказывала, как бомба к нам упала и в подвале осталась на всю войну, игрушки наши погубила. Запрятанные. Как будто мало этого, представь — и в нашу школу попали тоже! И что за бомба, пшик зажигательный. А выгорело всё дотла! Крыша рухнула!
— Хоть какая-то польза, — заметил я.
— Ну, наверное, — возмутилась мама. — В соседних домах некоторые тоже радовались — наша школа им свет закрывала! И ведь совсем новая она была, в первый класс пошла туда, так близко. А всё потому, что бутылки там учили делать эти, зажигательные. У Ады через раз, кстати, удавалось. Всё больше на себя…
А потом вошли немцы… Я не знаю, чего и ждала. Думали-гадали, они с рогами, например. Или зубы, как у лошадей, только острые. Или, такие вот — ну, как потом псы-рыцари в кино. Без лиц. А оказалось — множество рыжих и с усами. Блондины тоже были, загорелые, на мотоциклах и велосипедах, сердитые. Особенно на мотоциклах. Пешие какие-то не совсем злые были, просто усталые… пыльные и в сапогах все, все до единого! А наши, кстати, перед этим бегом пробежали — кто в обмотках, кто босый — такое несоответствие… А дальше, — сказала мама, — дальше страх и начался. Оккупация.
— А ты такая интересная, — отозвался я. — Про Феликса-младенца ведь ни слова…
— Просто не пойму, — ответила мама. — Что там может быть ещё? И как оно всё там оказалось? Давай глянем.
Следующей на свет Божий из недр несессера явилась какая-то медалька с едва видимым ликом и буквами — видимо, святая, и не простая, а особо чтимая.
— А! — сказала мама. — Ага! Варвара! К ней был гребешок… К Варваре бабушка с уважением относилась. Но на первое место не ставила. А вот это уже совершенно непонятно, — задумчиво продолжила мама и достала из чёрного фотоконверта иконку, совсем маленькую и тонкую, но в серебряном окладе — словно шоколадку в фольге. Установилось очень ёмкое молчание, минут на пять.
— Не знаю, откуда она тут взялась, — наконец сказала мама. — Опять. Столько лет… Постоянно нахожу её в разных местах. Наверное, ты хватаешь. И носишься… Потом икона в старых сумках и не смешно. Знаешь, почему у неё ножи?