Дома было тепло. Слышно было, как пряники поют на кухне нечто заунывное. Оказалось, «Кукушку». Под грустные песни пряники снимали урожай — на столе Солнце и Месяц собирали землянику с листьями вместе, остальные же трудились на полу — обирали с ножек стола горох. Кошка играла с четырьмя клубочками шерсти сразу.
— Радуйтесь, создания, — сказал я им. — Впереди битва, а возможно, и две.
— Похоже, ты ранен, — заметила Сова.
— Это пустяк, все прививки сделаны, — ответил я.
— Я всё равно посмотрю, — решительно заявила Сова и клюнула меня прямо в след от укола.
— Опять отравление оливками, — рассердился я и спихнул сову на пол, к великой радости чёрной твари.
Мама купила хризантемы, поставила их у себя — и по квартире постепенно растёкся тонкий, горький и упоительный запах…
Я подумал о пленённой Гамелиной и о той, кто сделал это — и несколько внутренне вскипел. Даже больше, чем хотелось. Стало как-то скверно и немного задумчиво.
— Есть одно средство, — подумал я вслух.
— Необходимо взять посох, — явилась прямо на стол сова, — и трижды постучать. Затем вытянуть его перед собой и трижды обернуться вокруг себя против часовой стрелки, чтобы разогнать…
Я пошёл собирать оружие — выдвинул ящик в шкафу у себя в комнате и принёс его в кухню. На стол.
— Сейчас я натру парафин, — сказал я Дракондре, — а ты дыхнёшь в пробирки.
— Затем трижды обведите посохом голову, — не сдавалась Стикса. — Удар посохом о землю означает связь с землёй, следующий удар — это связь с водой, а ударяя палицей по небу, можно добиться…
— Госпитализации, — вежливо заметил я.
Я натёр свечку на тёрке, разделил полученное на три пробирки — и в каждую из них дракон осторожно подышала ясным пламенем. Одна пробирка лопнула, но две вышли что надо. Ещё я взял в сумку гвоздь, соль, немного проса, мамину фиалку в вазончике-чашке, кое-что из школьных Крошкиных подарений и пряслице в карман.
— Чтобы достойно провести церемонию окончания обряда, — вещала Стикса, уронив пенсне, — следует отправиться в места скопления туманов. Взять посох там и начертить спираль. Двойную. Обратиться к древним силам… Ты запоминаешь? Благодарить за то, что хранили и дали вернуться прежним после путешествия из мира туманов в известные пределы. Следует делать так всякий раз, возвращаясь… Как нынче.
— У тебя батарейки сели, — бесцветно заметил я. — Собираюсь идти, выручать и спасать… А ты про возвращение.
— Именно там и подвох, — невозмутимо заметила Стикса. — Возможна боль.
— И переменная облачность, — вздохнул я. — От неё бывает больно, знаешь, как вот подумаешь, что мог теплее одеться…
— Фиглярство вновь, — заметила мне сова.
— Если немного подумать, — сказал я, — то страдать не о чем. Бывает… С выдающимися людьми такое же делали — и ничего. Но да, я славлю Саван Туманов, а как же.
— А что, — задала наводящий вопрос Стиксе, — что для тебя тяжелее всего?
— Самое тяжелое — потеря надежды, — сказал я, недолго думая.
— Умница, — почти про ворковал а Сова. — Сказано: у кого есть надеж да, у того есть всё.
— Ещё говорят, что у кого нет ничего, тому и бояться нечего, — заметил я. — Впрочем, у меня мало чего имеется, но страшно… Иногда. Поэтому ждём, надеемся, верим, слыхала такое?
— Превозмогая страх, — сказала Стикса и уронила своё пенсне вновь.
— Очень кстати бывает свячёная соль, в ней много сил, — сказал я и загнал пенсне под кресло.
— К тому, кто умеет ждать, всё приходит вовремя, — заметила Стикса, значительно пушась крыльями.
— Как давно у тебя были совята? — поинтересовался я и спихнул возмущённую птицу на стул.
Всё время совиных поучений я смотрел, как Маражина, экс-рысь, что-то втолковывает Басе. Кошка слушала внимательно и даже не думала, по своему обыкновению, заснуть под разговор и сладко чавкать, всхрапывая во сне.
«Видно, учит охранять обитель», — уважительно подумал я.
А вслух сказал:
— Сова, сова — отдай своё сердце. И веди меня в бой, сражая занудством мрак…
— Нет, — ответила Стикса печально. — Нынче время верной битвы.
— Думаю так же, — сказал я. — И поэтому спрашиваю, а также хочу, прошу и требую. Готова ли ты, Стражница, идти, защищать и биться?
— Для этого я тут, — сказала Стражница, она же рысь.
— Что же, Маражина, — принял согласие я, — время в путь.
С этим я встал и выдрал у совы пук пёрышек.
— На счастье и не забудь, — сказал я возмущённой птице. — Или тебе жалко?