Из зеркала раздался вопль, оно спешно перекинулось книжкой, попрыгало по столу… И… и… изошло фиолетовым дымом, словно вымывались записи оттуда. Выветривались советы, уносилась ворожба. Скосок дрогнул и распался в ржавый прах.
Я стукнул по половинке гвоздя ещё раз, и ещё, и снова.
Эмма издала вой, затем кулём сползла на пол, изогнулась в безобразной спазме несколько раз, помолотила ногами по половицам, дёрнулась, обмочилась и затихла.
«Не я» исчез со стола, как и не было его — ни тени, ни венка, ни праха. — Подлец! — звучно сказал мрак у ног моих. — Мерзавец! Вы… вы…
— Да. Можешь называть меня на вы, — одобряюще сказал я.
— Выродок! — яростно вскрикнула тень.
— Думал, ты после смерти пройдёшь, — заметил я. — Даже вывел тебя из себя. Но нет. Теперь только вскрытие. Будем действовать по старинке. Выброшу тебя из твоего собственного дома…
Я нарисовал на стене дверь совиным пером, макая его в густую и чёрную кровь, бьющую из тени.
— Сейчас, — говорил я торопливо, — сейчас… Почти.
— Зачем это? — поинтересовалась Майка, задумчиво тыкающая в гневно молчащую сестру карандашиком.
— Я нарисую, — бормотал я. — Во-от так, да. Затем нарисованное открою — и выкину Эмму вон. За вредительство и общее людоедство. А рисунок смоем!
— Смоем? — тревожно переспросила Майка.
— Я сам смою, — быстро сказал я. — Не парься.
— А я что делать буду?
— Сторожить, — ответил я. — Если окончится… удачно, подарю тебе колотушку. Или колокольчик.
— А можно и то, и другое? — поинтересовалась Майка.
— Исключительно с крылышками и в чешуе, — быстро ответил я.
Эмма лежала на полу, тихая и розовая, словно спала.
— Слава Богу, что всё почти… уже, — сказал я. — Только я не очень жив… ещё. Почему-то… Сейчас мы её вынесем, и вот тогда… Наверное. Ты знаешь считалку эту, про зам…
И тут дверь изменилась. Выросла. Увеличилась, заставляя расти всё вокруг себя… створки её распахнулись — и с немалым грохотом в них, только-только бывших пряничной дверкой, ввалилась чёрная карета. Искры так и летели из-под красных колёс. Подобно вечной Охоте, колёса эти и рыдван на них волокли через пространство и вечность четыре конских костяка, укрытых черными же попонами, и сыпались из-под них вперемешку с искрами прах и дохлые мухи.
Аня странно дёрнула лицом. Возница щелкнул кнутом к что-то прошипел сварливо. Скелеты встали смирно. Вывел свои бронхиальные трели рожок и грохот стих.
— Просто интересно, — сказал я. — Это после каждой смерти? А флажолет какой гундосый! Наверняка битый или гнутый. Или даже краденый…
— Я тоже это вижу, — задумчиво сказала Майка. — И слышу. А меня не травили. Разве флажолет не у всадников?
— Он над переулком, — ответил я. — Уходи к себе и запрись.
— Ну, наверное, — ответила Майка. — Сам запирайся.
— Узнал? — светло улыбаясь щербатым ртом, спросила Шоколадница из окошка над дверцей кареты. — По глазам вижу, узнал… И ничего не понял.
— Да нет, понял как раз. Больше, чем ты когда-либо знала. дура, — обиделся я.
— Теперь твои слова только дым, только тень, только горстка пыли… — завела старую песню деревяшка.
— В голове у тебя пыли горстка, — мгновенно ответил я. — Поэтому несчастье на все твои желания…
— Да-да, конечно, — ответила Шоколадница. — А теперь поднимайся и входи, — закончила она. И посторонилась так, что стало видно нутро кареты. В ней всё было черным-черно и чуть лилово, также стояла печечка дорожная, очень старая, но, по всему судя, — исправная. На отдельном сидении, под полостью и при печечке, чванливо восседала значительно оплывшая длинноносая дама в траурной мантии старинного вида, включая чепец. Руки у дамы были словно в красных перчатках, длинных.
— Ни за что, — ответил я. — Я чист перед всяким судом. Сгинь, дурное полено.
— Решать не тебе, — ответила она. И выкинула наружу нечто вроде ковровой дорожки — чёрного цвета и словно бы из чешуек. Та развернулась и, подобно слепой от сотворения змее, поползла к нам. Я заступил собою Майку и сказал:
— Будем резать, будем бить… Не бойся. Знаешь «Enige benige»?
— Удвоение? — переспросила Майка. — Знаю, а как же.
— Тогда говорим хором: сначала мелкую мебель, потом вилки, потом еду, они запутаются, и… и ты убежишь.
— А ты? — спросила Майка.
— А я уже прибежал и чист перед всяким судом, — почти храбро ответил я. — Ну, давай!
— Enige benige стул! — проорали мы. Сделалось четыре табуретки. Дорожка растерялась — ибо все они прилипли к ней намертво, уж это я знаю.