На всякий случай я пошарил за книгами — ничего. Беспощадною рукою безжалостная бабушка реквизировала замечательную сонную бутылочку. Почти полную, кстати.
«Кошмары обеспечены», — мрачно подумал я и спихнул кошку в ноги. Бася громко зевнула.
— вспомнил я и уснул…
Трень-трень… трень… трень-трень. Телефон разрывался в кухне — звонко и отвратительно. Хотелось ненавидеть.
«Междугородка, — недовольно подумал я. — Прямо с утра. А ведь снился рай… Ну, почти. Надо же было влезть и изгадить. Дзынь-дилень. А пол холодный!»
Квартира наполнилась звуками.
— Телефон! — хрипло проорала Инга. — Возьмите, наконец, трубку!
— Александр! — возмутилась из ванной мама. — Ты что, оглох?! Телефон!
Я накрыл голову подушкой.
Тяжко простонали половицы, что-то дрогнуло в буфете на кухне — бабушка всегда ходила размашисто. Треньканье умолкло, оборвавшись особо мерзким «Дзыыыннь».
— Хало, — сказала бабушка, — Твардовская.
Так она здоровалась с абонентами, ещё в те поры, когда говорили «Сделаю телефоны» вместо «Позвоню».
Пришлось встать, наспех одеться и выйти в кухню по холодному полу. Там бабушка, выслушав «соединяю» из телефонной трубки, супилась на меня и кошку.
— Да-да, слушаю. Я здесь, — повторила бабушка. — Утро доброе и вам. Вот как? И давно? Но то небезусловно! А температура?
Жёлтая телефонная трубка что-то квакнула в ответ.
— Но так, так — я буду. Повторяю, буду. 3 Богем! — И бабушка положила трубку на рычажки. Телефон облегчённо звякнул.
— Не могут решить, — чуть помолчав, сообщила в пространство бабушка, — что делать… В отделении инфекция. Карантына. До того ж имеем одслоение плаценты. Михальский бьётся в стены и потребует меня. Там нетипичная старородящая. Из персон. Истерык просто, а ещё профессор.
При «нетипичной старородящей» явилась из ванной мама, укутанная в халат и с тюрбаном из синего полотенца на голове. Лицо она намазала кремом и была очень похожа на японку с переливающейся импортной открытки.
— Вынуждена, Лика, — выговорила бабушка, — вас покинуть.
— Так скоро? Причина? — педагогически вопросила моя строгая мама. Интересно было наблюдать за её почти что неподвижным лицом.
— Причина единая, — заявила бабушка и заглянула в кофейник, — рождение.
Мама извлекла из холодильника сырники, бабушка, неизвестно откуда, банку варенья.
— Но что вы можете сделать здесь? — произнесла мама с ноткой смятения в голосе. — Там каждая минута на счету.
Я внимательно разглядывал варенье — именно такое, — тёмно-красное, клюквенное, варила исключительно бабушка. У себя дома, чаще всего запершись в кухне. Мама всегда отбивалась отсутствием медного таза, сахара, нужного количества клюквы, а также времени.
— Мне кажется, там есть кому… — начала мама и осеклась. — Я помогу вам собраться? — спросила она. — Откуда взялось варенье?
— Я тоже интересуюсь, — ввернул я. — Ещё вчера такого не было.
— 3 буфета. Наварила летом много, — кратко объяснилась бабушка. — Угощайтесь.
И она уютно разместилась за столом, взяв себе самую большую чашку.
— Ваш крем просто чудо. — мама решила обойти тему с тыла, что, вобшем-то, всегда ей было свойственно. — Ведь я могу рассчитывать на следующую баночку?
Бабушка оперлась щекой на руку и задумчиво поглядела на маму.
— Непременно приеду в конце месяца, Лика, — сказала она. — У вас будет важная поездка, кто-то должен заняться домом. Дети не должны быть совершенно одни. Тогда привезу крэм.
По маминому невозмутимо-белому облику пробежало тенью некое движение.
— Откуда… — было начала она. Затем мелким жестом махнула рукой, словно отгоняя слова, ставшие, как всегда, ненужными. — Значит, будет, — миролюбиво произнесла мама, — интересно. Тем более важная. Пойду сотру маску. Александр, кофейник!
— Непохож, — вяло откликнулся я, дожевывая сырник.
— Сама. Ты ведь не против? — быстро поинтересовалась бабушка и кашлянула в кулак.
Сахарница на столе дрогнула. Бабушка встала, обошла стол, забрала наш старый медный кофейник на плиту и, развернувшись (абсолютно невежливо) спиною ко мне, что-то зашептала, обращаясь к жёлтой меди. Я выдержал паузу. Балки чердака над нами поскрипели с явно ревматическим подтекстом: «Осень не на пользу никому». Ветер, зацепившийся за шпиль, принёс с собою охапку листьев, совершенно жёлтых.