— Никогда не думал… — начал я и осёкся. — Вернее, я думал, конечно же. Но не задумывался над всеми этими спасибами. Ну, слова и слова. Мне часто спасибо говорят, вообще-то. Это приятно, да.
— А чем отвечаешь на добрые дела ты? — спросила она и отдала мне куртку.
Я надел куртку и посмотрел на рукав. Следов от пропалины и разрыва не осталось. Видимых следов, во всяком случае.
— Стараюсь не делать ничего злого, — ответил я. — Ну это так… наверное, я непонятно сказал.
— Отчего же, — ответила женщина и встала.
Мы вышли из домика, пересекли крошечный сад — мне показалось, что где-то поёт соловей, но это невозможно. Они поют весной, когда на склонах яров сирень, а в сапфировом небе салюты — сейчас же осень, серый свет и низкие тучи, и скоро мой день рожденья, и первый снег, и…
У калитки в стене, увитой рдеющим осенним виноградом, хозяйка сада сказала участливо:
— Мне всё очень даже понятно, но что скажешь ты гостям? И в том числе непрошеным, — она помолчала и добавила: — Случайным.
X
Осенью всё отбывает. Настроение падает. В воздухе неспешный холодок и паутинки. Жёлтое и чёрное. Время разламывается с хрустом и крошками. Отчётливо понимаешь: ждать нечего и ничего не будет. Красиво. Больно. Ненадолго. Осень.
Я вышел из калитки прямо на Стретенскую, через улицу от Академкниги, с противоположной стороны собственного дома. Стоило так далеко лететь… И пошёл через арку во двор — домой. За спиной моей остались: троллейбусы, чахлый сквер, скамейки, тополя, лесенка, магазин — и никакого лета, сада, домика с верандой. И колонку с улицы прибрали давным-давно.
Мама, как и обещала, была дома. Уже. Усталая и улыбающаяся.
— Такая золотая пора, — сказала она, подставив щёку для поцелуя. — Просто радостно. Не верю, что такой тёплый октябрь — сапоги осенние ещё не достала, представь.
— Давай, мама, поедим, — предложил я. — А то явится Тинка, начнёт куски считать.
— Нет-нет, — рассеянно отозвалась мама. — Я встретила её во дворе, она зацепилась за Костю и они обсуждают его машину. Очень даже многозначительно беседуют…
— Может, он её и увезёт в «Москвиче» своём салатовом? — предположил я. — Куда-то, где бы её ничего не раздражало? А она ему по дороге пофыркает, будет типа стерео в машине.
— Александр, — сказала мама, пытаясь вызвать в голосе строгость.
— Мне это имя не нравилось никогда, — быстро ответил я, — считай, что ты ничего не говорила.
— Ну, наверное, — быстро ответила мама. — Я свои слова помню хорошо… и тебе неплохо бы послушать.
— А как ты успела раньше меня? — поинтересовался я.
Она не ответила.
Бася, умостившаяся на стопке свежеснятого с верёвок белья, сладко посапывала, время от времени урча от ощущения «чистенького».
Я выпил чаю — холодного. Лимон и мята.
Листьев на балкон нанесло ещё больше, и теперь они шуршали, провожая ветер или встречая грядущие сны.
Предсказанные или нет, но гости отсутствовали совершенно.
Хлопнули двери в коридоре, в кухню примчалась Инга.
— Я с утра думала о пироге, не нашла его, — сказала она, многозначительно стреляя глазами. — Просто не могла дождаться, когда домой вернусь. Пошла в кино, и там так сладкого захотелось, прямо аромат чувствовала. Где он?
Бася, подошла поближе к холодильнику и мяукнула, как ей, видимо, казалось, жалобно.
— Аромат? — невинно поинтересовался я.
Сестра демонстративно повернулась ко мне спиной и произнесла речь.
— Когда это кончится? — спросила она улыбающуюся куда-то в сторону кастрюли с голубцами маму. — Эта глупость подростковая и наглость. Ты только ему потакаешь. Он когда-нибудь научится молчать, мама?
— Ты захочешь, чтобы я заговорил, будешь просить и плакать, — сказал я сипло, заслышав внутри себя знакомый звон. — Но я промолчу.
Раздался противный звук, и снаружи, на оконном стекле из ниоткуда явилась царапина. Белёсая. Неглубокая. Словно кто-то столкнулся со стеклом и пробовал на прочность тщательно протёртую солёной водой хрупкую преграду.
Все, в том числе и жутко сосредоточенная Бася, уставились на меня. На краткое время воцарилась тишина. Я слушал, как тяжело бухает моё сердце и где-то, на самом краю мира, неумолимые и бездонные, плещут волны тёмной реки.
— Греки сказали бы, тут был Гермес, — нарушил молчание я и вытер лоб.
— Или мент родился, — добавила Инга, — но это уже не греческое.