Я тщательно перебрал гамелинские пакеты, никакой коробочки, Африки или какао не было. Зато нашелся занятный штоф. Бутылка темного стекла в оплетке цыганского золота, с чем-то на вид спиртным внутри. Я попробовал вытянуть плотно притёртую красную пробку…
— Нашёл? — нехорошим тоном спросила Аня. — Чего так долго? Я не могу ждать, это же выпечка. Процесс…
— Не нашёл, — откликнулся я, — нет там коробки. Ни красной, никакой вообще.
— Значит, я забыла, хотя такого не бывает, конечно, ну, ничего… Вернее, очень плохо, — сосредоточенно сказала Гамелина. — Но не смертельно. Будут прямоугольнички, так даже лучше. Проще.
— Лучше колобок слепить из хлеба, чего уж проще, — заметил я. — Нажевать пол батона и…
— Лучше жевать, чем балабонить, — веско заметила Гамелина и похлопала скалкой по руке. — Начинай вырезать уже, жду, — и она хлопнула скалкой ещё раз.
Вырезать фигурки из сырого теста непросто. Тесто липнет ко всему: к доске, к пальцам, к ножу. Возиться долго не хотелось, но пришлось: я сопел, пыхтел, корябал доску. К пальцам моим липли волокна теста, будто паутина. Пришлось просить нож — скрести по пальцам, по доске — отмахиваться от липких нитей. Нож упрямился, я просил тесто, тесто отделалось непонятным кашлем. Оставалось плохое средство — порезать себе палец, несильно. Ведь где душа пряников, там будет и кровь, а чья — неважно. Дело пошло быстрее — кровь капнула, нож засновал, тесто покорилось, мука, вслед моим пальцам, взлетала с доски торжественным и навязчивым шлейфом.
Всю дорогу Гамелина смотрела мне под руку — близоруко и презрительно.
— Это что? — наконец не выдержала она и нацепила очки. — Снежинка? Звезда? А носик зачем?
— Это ёжик, — уточнил я.
— На инфузорию похоже, — подметила зоркая Гамелина. — А вот это, почему мышь с крыльями? Летучая, да? А с ушами у неё что? Завяли?
— Ты, Гамелина, не художник совсем, просто пекарь без фантазии, — предположил я. — Это же сова.
— Вылитая мышь, — не сдалась Аня, — сердитая к тому же. Разве совы сердятся?
— Нет, только мыши, — ответил я. — Когда выпьют.
— А вот эта змея горбатая, с лапками… или это ящерка? Чего её так скорчило, ей плохо?
— Это дракон вообще-то.
— Я их не так себе представляла, — отозвалась Аня. — Гораздо больше, крылышки чтобы… А тут понятно, — обрадовалась она, — это листик. Скучненький только. Похоже на папоротник.
— Я вижу это как ёлочку, — отозвался я печально.
— Я, конечно, не против насекомых, но жучок тебе удался, такой лапка. А вот моль сильно толстая, — прожурчала Гамелина.
— Всё съестся, — рассердился я. — И потом, это бабочка и божик, в смысле коровка божья!
— Я же говорила — жучок, — сказала педантка Гамелина. — Мне что моль, что бабочка… Могу сказать: месяц получился, почти как из формочек. А паук очень круглый.
— Где ты увидела паука? — злобно поинтересовался я. — Ткни пальцем.
— Фу, как некультурно, — пискнула Аня. — Ну, вот же он, рядом с месяцем. Ножки, конечно, кривые, но может, спекутся и похорошеют.
— Это солнышко, — решительно сказал я, — и никакие это не ножки, а лучики…
— Да? — отозвалась Аня. — Ну, значит, я перепутала, будет солнце-паук, что-то необычное, новые формы. — И она хихикнула.
— Критиковать, Гамелина, это легко… — мстительно заметил я.
— А я разве критикую? — радостно отозвалась Аня. — Я же должна знать, кого именно стану есть. Вот свинюка как живая. Это копилка?
— Это как бы вепрь, — сердито ответил я.
— Ну, хорошо, кабан, — подытожила Аня. — Иклан. Удачный. Одобряю. А остальное монстры. Что это за жираф крылатый?
— Гусик, — сказал я нежно.
— Хм… — откликнулась Аня. — Значит, птичка, да? Типа лебедь? А так и не скажешь — по виду птеродактиль скорее.
— Не нравится — не ешь, — ответил я сурово.
— Нет-нет! Мне нравится всё, что ты! Ведь ты работал, а я смотрела, — заметила Гамелина. — Я только против мутаций, вот скажи — зачем рыбе ножки, а волку рога?
— Думал, может, она из воды выходить будет, — отозвался я, — Луна там, весна, соловьи. Сирень нюхать.
— Так вылепил бы жабу, они действительно лезут куда угодно, — отозвалась рассудительная Аня. — А то рыба с ногами, это неестественно.
— Жаба с сиренью — это тоже вне логики, — уточнил я. — И, кстати, это не волк, а очень даже рысь…