И косы её, выпущенные из шёлкового плена, зазмеились медью, стали расти, стали искать.
Зеркало в руках у меня дрогнуло и заиндевело. Оно увидело, а я услыхал погибель — уж очень старую песню завела Шоколадница. Такими закликают: есть, быть, прясть, стать — и послушно приходят все — и даже герои. Отказать нельзя…
… Когда-нибудь осень спустится за мной. Серпокрыльцы Божии — стрижи — эмигрируют в Аравию Счастливую, и небо опустеет. Дерева за окнами будут рыжеть и жухнуть, а боярышник в саду — пламенеть. Город затихнет до прозрачности — леденчик горький, ясный вечер, спелый плод. Сны, его и мои вперемешку, вновь явятся на перекрёстки — где мёл, и орехи, и яблоки, где из чертополоха и вереска, ям и яров уже воспряли чаровники и заклятые. И, позабытые нынче, спрашивают бывшие имена — ибо паче памяти любопытство. Где я не отвечу, но спрошу и узнаю каждого — по цвету выбившегося вихра, отблеску пламени в зрачках, лукавой повадке; о каждом, каждом, каждом — ведь дар не подарок.
— Джура, джура, джин… — пела-выводила Шоколадница, кружилась ровно и кланялась легко всем краям тьмы. Пострадавший в столкновении с досадной жабкой, подол шёлкового платьица её лопотал и посвистывал в такт оборотам. Рыжие косы длились и тянулись, шуршали и шарили, радовались. Искали.
— Жура, джинджура…
Косы вились по полу радостными змейками, выискивая живое. Одна достигла зеркала и заметалась, ненавидя и злостясь, не чувствуя, но ощущая моё присутствие, живую кровь и дыхание.
В кабинете у Ткачука что-то упало.
Кукла запнулась на миг, и косы метнулись прочь от зеркала и кресла.
— Было такое, — завело дозволенные речи Лицо таинственным гундосым голосом. — К одной женщине пришёл дядя. На пятый этаж…
Косы прошуршали обратно, взвились и опали вокруг белого свёртка бессильно, словно сухие лианы.
Кукла подала хриплый голос из самого средоточия косм и темноты.
— Что ты мелешь? Какой ещё этаж?
— Пятый, — невозмутимо пискнуло Лицо.
— Что мне до них? — злобно спросила кукла.
— А ничего, — невозмутимо отозвалось Лицо. — Слушай и не гавкай, тоже мне. Дошёл он до неё и устал.
— Слабак, — заметила кукла. Косы слегка отползли назад, будто втянулись.
— Всё-таки пятый этаж… — вело дальше Лицо. — Ну, она ему предложила, что и всегда.
— Опять слушать про шлюх, — буркнула Шоколадница. — Нету среди смертных ни нового, ни интересного.
Косы потрепетали мгновение, и, казалось, оглянулись на хозяйку.
— А потом… — торжественно продолжало Лицо… — потом… потом он…
Косы напряглись чутко, а Шоколадница плюнула.
— Пошёл в туалет!
Кукла, невидимая мне в почти замёрзшем зеркале, взвыла злой собачкой. Косы явили некое нетерпение.
— Тетечка та ждала его, — проговорило Лицо почти нежно. — Ждала… ждала. Час нету и два тоже.
— Собачье мясо, — проскрипела Шоколадница.
— А потом тоже пошла туда же…
— Чтоб ты провалилась, в конце концов, — отозвалась кукла.
— Приходит, значит, такая, — продолжало Лицо, — дёргает дверь, дёргает. И…
— Что ты там бормочешь, подстилка? — прорычала кукла.
— От полена слышу, — отозвалось невозмутимое Лицо. — Дёрнула она, и дверь открылась… а там…
Вот тут я и поджёг серу. Ту самую, сложенную аккуратной кучкой. Были искры, потом здорово вспыхнуло, повалил дым. Раздался кашель, ругательства… проклятия вперемешку с магической грязью полетели в разные стороны, чёрный кофейный сервиз рухнул в пламя. Я вылез из укрытия и стащил покрывало со второго зеркала.
— … Никого нет, — зловеще сказало со своего кресла Лицо. — Только рука из унитаза торчит…
Шоколадница люто кашляла, при этом махала руками и топала, внутри неё что-то тарахтело и звякало, чепец совсем съехал на затылок, облик потемнел, глаза ввалились и сверкали красным — неистово, но слабо.
— Как такое возможно? — слабо шевеля растрескавшимися губами, поинтересовалась кукла. — Откуда подобная сила?
Она подобрала подол юбок, превратившийся в сплошную рванину и от этого схожий с сильно порушенными кружевами. Развернулась и было собралась бежать на скрипучих деревянных ногах. Затем остановилась, достаточно резко, чтобы яростно скрипнуть вновь. Оглянулась направо налево — косы, пытаясь выхватить из прокуренного серой пространства немного жизни для себя, слабо метнулись вслед хозяйкиной голове, подчиняясь скорее физике, нежели злой воле. Она оглянулась, поняла, но ничего не успела сделать — ведь оказалась прямо между двух зеркал. Раскрылась отражениям, встала меж двух стёкол…