— Откройся, нежить, — сказал я. — И дух вон. Absit…
Я навел на исчадие третье зеркало, то самое, что холодело от страха у меня в руках.
По ткачуковскому холлу прошёл ветерок, пепел кофейного сервиза вознёсся к потолку и повис пылью.
— Пахнет грозой, — заметило Лицо, — и несчастьями какими-то..
Она упала навзничь. Темноликая рыжеволосая кукла в сером, белом и розовом. Голова её стукнулась об пол деревянно, к лоб прочертила маленькая вертикальная трещинка — Каин<и след, нрав сердитый и на расправу скорый.
— И всякое зло, — прошептал я… — всякое зло, всякое зло… Расточится.
— И что дальше? — поинтересовалось Лицо. — Чего ты добился?
— Снимать тебя пора, вот чего. Потому что заканчиваешься, стынешь…
— Я что, горчичник? — обиделось Лицо. — Оторвали и… и на пол?
— Почему на пол? Спасибо и за забор, заре навстречу, — ответил я.
Влез в круг и снял с ребёнка пододеяльник — девочка спала.
— Короче, я обиделась, вот, — сказало Лицо. — Так и знай.
— Спать просто не смогу, — ответил я, — после того, как тебя отстирают… Это кошмар.
— Ты мерзкий, — буркнуло Лицо.
Я перекинул постельную принадлежность через плечо, вновь замкнул круг и принялся водить зеркалом по прихожей. Духи недолюбливают серебро амальгамы, им печёт.
Кукла лежала на полу, за окнами переливался через край серым и жемчужным октябрь, в холле ткачуковском серный дух и чёрная пыль от сервиза развеялись совершенно. Слышно было, как глубоко дышит во сне ребёнок.
Я провёл зеркалом почти над болванкой.
— Да что же такое… Сколько можно, — сердито сказал я. — Выйди, дух.
— Типа самый умный… — ядовито пискнуло Лицо из складок ткани. — А щёки надувал ведь. Ну, как теперь? Что?
Ответила кукла — видимо, навёрстывала молчание, да и вообще: такое любит поболтать перед едой.
— Я видела твой расклад, — сказала Шоколадница, — там Сила…
— Сильно он тебя приложил, да уж, — авторитетно отозвалось Лицо. — Ты в курсе, что лобешник треснул? Или так и было?
— Дурная встреча, — с усилием выговорила кукла губами, некогда бывшими розовым кораллом, а нынче серыми. — Сила… и… Луна.
— Это с тобой встреча дурная, — мрачно сказал я. — Уже и ключик твой погнул. И вид тебе покорёжил, а ты всё не уберёшься. Сказать тебе настоящую силу? Римскую? Чтобы в прах…
— Глупости, — высокомерно сказала кукла, — таких прав у тебя нет.
— Слушай и содрогайся, — мрачно ответил я и достал розарий…
Кукла вздохнула протяжно, попыталась встать и сникла. Я начал читать, по памяти, запинаясь, конечно… «In nomine et virtute Domini Nostri Jesu…» — говорил я. Темнота отступала из холла к порогам и углам, за дверь и дальше, по обоям шла рябь.
Кукла, как и положено, усердно молотила ногами и мотала головой, фарфоровое лицо исказилось.
— Imperat tibi Deus Pater, — вёл своё я. Слово за словом, бусина за бусиной. И сосуд духа поддался. Из трещинки на лбу потёк гнусного вида и запаха дымок, холл затрясся, Лицо кашлянуло.
— Что предназначено тебе, не возьмет никто, — изрекла Шоколадница и поперхнулась дымом и духом.
Воспрявший из куклы был чёрен в прозелень и на вид гладкий, словно масляный.
— Deus Angelorum, — сказал я. — Посмотри на себя, глянь. Ты древний, ты дымный, ты нечистый, удостоверься, изыди. Ab insidiis diaboli, libera nos, Domine.
— Старые имена, — проскрипела нечисть. И не удержалась, глянула в зеркальце. Раздался яростный вопль, кукла заплакала чёрным, я продолжил…
— Per Christum Dominum nostrum.
Дух сопротивлялся, было вскинулся перед последним Amen, затем дрогнул, рассыпая пыль и мух, и оказался в зеркале. Было слышно, как он ярится и барабанит с той стороны.
— Christum Dominum nostrum, — повторил я.
По глади стекла пошли волны. Я встал. Спина и колено прохрустели неодобрение.
Я встал и направился к свету ближе, к окну то есть. Со своей стороны дух свалился в некую глубину, выругался скрипуче и полез к свету, известному ему, — зеркальному квадрату, за которым шла жизнь иная, ведомая, благо.
Кукла нашла силы привстать, поднять руки почти нежно…
— Я видела твой расклад, — прошелестела она. — Там два динария и Зве…
— Я куплю свободу, — сказало зеркало голосом заточённого в нём. — Куплю…
У меня затекла рука, и стекло сильно тёрло шею. Болели даже глаза — она, бреславская найда, шелестела умолкнувшими словами, баюкала свои горести, цедила из окружаещего жизнь по капле, чуть пригубливала. Смаковала. Знают ли куклы о чём-то подобном? Какова им на вкус память? Или пустота?