— И зачем вы их сушите, полотенца? — спросила Аня и начала развязывать тесёмки фартука. Кофточка «в папоротники» натянулась у неё на груди, вокруг верхней пуговки пролегли складки. Во рту у меня пересохло.
— Чтобы выстирать потом как следует, — хрипло сказал я. Гамелина сняла фартук и запустила им в меня.
— Шутник, — лениво выговорила она и отступила по коридору, дальше, в сторону «закаморки». Руки её сновали по кофточке, Аня расстёгивала пуговицу за пуговицей. Медленно. Я стянул потрескивающий от страстей свитер и ринулся вперёд, Аня сбросила стукалки и ускорила отступление. Нагнал я её на пороге комнаты. Своей. Кофточка «в папоротники» сиротливо висела на ручке двери, ещё тёплая.
«Лягушачья шкурка», — пронеслось где-то на окраинах моего сознания. Лифчика под Аниной блузой не оказалось, и мне пришлось укрыть Гамелину от чьих бы то ни было нескромных взглядов собой. Аня обхватила меня за шею и ткнулась близоруко мне в лицо — волосы её пахли вербеной, а губы на вкус были солёными.
— Ты тайно ела колбасу! — шепнул я, оторвавшись от них. Пришлось удостовериться в этом ещё и ещё, и ещё…
— Так и надо поступать с продуктами тех, кто не застилает кровать по утрам, — прошептала Аня, вновь завела руки за спину, отступила и расстегнула юбку. Юбка свалилась на пол, переступив через нее, Гамелина оказалась возле наспех заправленной постели.
В полумраке «закаморки» Аня выглядела сияющим силуэтом, шторы позади неё пропускали слабый свет, казалось — светится сама собою: древним тайным жаром.
Она тряхнула головой. Завитки чёрных волос метнулись по голым плечам, словно змеи. Я, неловко прыгая, содрал с себя джинсы.
— Даник, — сказала Гамелина низким голосом, — хватит скакать… Иди сюда, я мёрзну.
Я отбросил джинсы и обнял её, захватывая и согревая. Аня по-прежнему была бархатистой, тёплой и мягкой, пахла травами, и ещё чем-то горьким — вроде жжёного сахара.
— Теперь мне тепло, в животе даже жарко, — забормотала, прижимаясь ко мне всё теснее, Аня. — Но возникла масса вопросов. Ответы есть у тебя?
— Я всё предвижу, ты же знаешь, — шепнул я, и мы повалились на тахту.
Мысли вспыхнули искрами бенгальских огоньков, мне показалось, что тело моё стало стеклянным, сейчас разлетится на миллионы осколков и исчезнет навеки. Удовольствие явилось тихо, расположилось рядом, сначала маленьким робким зверьком, потом стало огромным, ненасытным чудовищем и поглотило нас без остатка: осторожно, медленно и нежно — словно зыбучие пески.
… Зелье в бутылке, оставленной на столе, в кухне, заволновалось и неторопливо поползло вверх, постепенно наполняя собою горлышко бутыли. Тёмная жидкость осторожно подобралась к горловине, на мгновение задержалась у неплотно притёртой пробки на самом верху и хлынула наружу, красными ручейками по стенкам, вниз…
— Мне страшно хочется есть, — жалобно сказала Аня. — И я не знаю, сколько сейчас времени? Почему у тебя тут нет будильника? На который час ты их позвал?
— Вообще-то на четыре, — пробормотал я, трогая её спину: чуть влажную, тёплую и гладкую. — У нас множество минут и даже часов. Будильник ушёл за хлебом и не вернулся.
Аня повернулась и навалилась на меня сверху.
— Подлый, — сказала Гамелина, тесня меня к краю тахты. — Ты даже список покупок ему с собой не дал. Он все забыл и решил бежать. Бедный будильник, скитается где-то…
— Вместе с пятьюдесятью копейками, — поддакнул я. — Наверное, шёл-шёл, звенел, пока не остановился, бедняжка. Так ты хочешь есть?
— Дикий голод, — деловито заметила Аня. — Я читала, такое бывает, после…
— Где, интересно, про это пишут? — поинтересовался я и слез с тахты. Джинсы валялись в дальнем углу. Пришлось замотаться в плед.
— Ты похож на шотландца, — лениво сообщила Гамелина.
Я зыркнул на неё, ощущая в животе жар и щекотку.
— Не шути так, — буркнул я, ощущая, как жар вместе со щекоткой распространяются по телу. — А то я принесу тебе овсянку.
— Это английская еда, Бэрримор, — высокомерно заметила Гамелина, — лучше принеси виски! — И она перекатилась на спину.
— Тебе со льдом? Или с содовой? — заботливо спросил я, шлёпая на кухню. Аня захихикала. Я поглядел на неё.
— Ты, Гамелина, лучше не смейся, — прохрипел я у порога, — а то я забываю, куда иду.
— Главное, не забудь, где я, — ответила Аня и потянулась. — Вернись! Иначе я погибну.
По ногам дуло. Я редко хожу дома босиком — легко простужаюсь.
Нынче моему организму было не до простуд; он изнывал от щекочущих изнутри, словно в бокале шампанского, пузырьков, наполненных чистейшим, высшей пробы счастьем, и жаждал быть: утомлённым, разомлевшим, невыспавшимся и слегка искусанным.