На кухне меня встретили полунакрытый стол и чёрное воплощение молчаливого кошачьего укора на подоконнике.
Я взял старый подносик с почти стёртым парусником на днище, ухватил по одному бутерброду с каждого блюда, передвигая оставшиеся — будто кому-то в голову придёт заподозрить пропажу, пару пирожков, банку с консервацией и бутылку с замечательной наливкой производства Эммы. На скатерти, на месте штофа, остался ярко-красный круг — словно оттиск печати красного сургуча или след от ожога.
Кошка соскочила на пол и бархатисто потёрлась о мои голые ноги — между нами проскочили искры. Бася оскорблённо отпрянула. Я выделил зверю две куриные головы. Кошка тихонько мяукнула и есть не стала.
— Сейчас март у меня, и нечего дуться, — сказал я вслед ревнивице.
В моей комнате пахло морем, вернее, слегка рыбой или чем-то, долго-предолго лежавшим у кромки солёных волн. На тахте Аня рассматривала стеклянные шарики, доставая их по одному из коробки. Говорят, если потереть красным, особо редким, шариком об ухо и загадать желание, то обязательно исполнится.
Увидев меня, Гамелина встрепенулась.
— Я почти скончалась, — сказала она с жадным блеском в очах, — от истощения.
Аня задвинула коробку обратно под тахту, села и потянула поднос у меня из рук. Плед свалился на пол.
— Замечательно, — заявила Гамелина, запихиваясь бутербродом. — Голое обслуживание. О таком я читала тоже.
— Назови мне это издание наконец, — сказал я, забираясь на тахту. — Я тоже хочу кругозор расширить.
Аня лениво преместилась, выкладывая ноги поверх моих.
— Ничего ты там не поймёшь, Даник, — сказала она, расправившись с бутербродом. — Оно всё по-немецки. Почему у тебя такие холодные колени? А что здесь? Грибочки! Ты просто умница… Всё-таки я волнуюсь, ты не замёрз? И руки у тебя какие-то ледяные.
— Я тоже скончался, почти совсем, — фыркнул я и выхватил похожий на летающую тарелку патиссончик из банки. — Изнемог от страсти…
— Помощь близка, — авторитетно заметила Аня, дожевав пирожок и разглядывая на глаз бутылку с наливкой. — Но не покидай меня, я не смогу дышать в одиночестве.
Мне пришлось поделиться с ней дыханием. Поднос врезался куда-то под рёбра и мешал.
— Давай поставим его на пол, — сказал я, оторвавшись от разгорячённой поцелуями и встречей с грибочками Гамелиной.
— Надо бы запить перцы и бадьяны, — пробормотала Аня. Она нашарила красную рюмку на столе и открыла принесённую из кухни бутылку.
— Налей мне, Даник, — попросила Гамелина. — У самой руки трясутся.
— Давай выпьем из горла, — предложил я.
— Это же бескультурье, — возмутилась Гамелина и переставила поднос на стол. Груди её тяжело колыхнулись, повторяя движение — словно волны. Я поперхнулся.
За окном начал накрапывать дождик. Неподалёку — где-то в обыденности октября, въезжая на площадь, прозвенел трамвай.
— Ну, — прошептала Аня. — Как насчёт того, чтоб угостить девушку ликёром, Даник? А я тебе расскажу ещё что-нибудь из прочитанного… пару глав.
И она цокнула пустой рюмочкой о бутылку.
— До того было сильно культурно, — выпалил я, вываливаясь из гормонального тумана.
Гамелина облизала свои пальцы, по очереди, все десять. Мне показалось, что сердце у меня сейчас выпрыгнет через уши…
— Зато это естественно, — припечатала меня поцелуем Аня и уселась сверху.
— Мы будем пить по очереди, — нашёлся я и плеснул в рюмку густо-красной, словно запёкшаяся кровь, наливки. — Узнаю наконец-то о чём ты думаешь…
По гамелинскому лицу пронеслась некая тень, Аня вздохнула и обняла меня за шею. Её руки углубились в мои нестриженые кудри.
— Всегда хотела скальп с тебя снять, Даник, — прошептала Аня мне в ухо, — красивые такие волосы, густые…
— И когда ты поменяла план? — таким же хриплым и ломким шёпотом спросил я.
Аня помолчала, бездумно накручивая мои волосы себе на пальцы. — Решила растерзать душу? — спросил я. — Или вынуть сердце… Она отстранилась, ровно на ладонь. И этой ладонью зажала мне рот. — Как ты можешь? — сказала Гамелина. — Подозревать меня в таком… в чём-либо? У меня нет ни единой гнусной мысли… Могу поклясться.
— А какие есть? — спросил я сквозь её пальцы, и руки мои принялись шарить по Аниной спине — тёплой и волнующей.
— Исключительно неприличные, — слукавила Аня и хихикнула. Рука моя дрогнула, я расплескал питьё — гамелинская грудь украсилась следами капель.