— Пей быстрее, — прерывисто сказала Аня и задышала чаще. И я сделал глоток, и ещё один, и ещё… Первым.
Гамелина судорожно допила остатки и впилась в меня сладкими губами. А затем мы подчинились самому древнему из известных знаний.
Рюмка — красное стекло — покатилась по одеялу на пол, упала и не разбилась…
Страсть, вновь охватившая нас, опять была необъятна и ненасытна, и мне всё казалось, что поднимаюсь я выше… выше… выше.
Где-то в бескрайнем, наполненном искрами счастья пространстве плакали дикие гуси.
XVII
— О чём ты думаешь? — спросила Аня.
Это плохой вопрос, он заставляет размышлять над тем, о чём думаешь на самом деле.
Я промолчал.
— У тебя такое лицо просто… — не унималась она. — Ты же явно о чём-то думаешь… Скажи мне свою мысль, последнюю.
— Самую последнюю сейчас не скажу, — ответил я. — Откуда я знаю, про что буду думать?
— Как-то не торжественно, — сказала Аня. — Праздника не хватает, если ты понимаешь, о чём я.
— Могу выпустить тех из корзины, — предложил я. — Скучно не будет…
— Только не это, — быстро отозвалась Гамелина. — Удивительно, что ты их ещё не… покрошил или выкинул. Такое оставлять — о чём ты только думал…
— Я думаю про надпись, — ответил я и помешал ложечкой в чашке. В этот раз мы пили какао на моей кухне, и Аня сказала, что в напитке сюрприз. Потом было немного гнева и сердитости — не все правильно понимают вопрос о битом стекле в чашке, как оказалось.
— Про надпись? — заинтересованно спросила Аня, отсердившись.
— Да так… — отозвался я. — Прочёл тут недавно: ад либ точечка, и всё — понимай как хочешь. Латиницей.
— Тут можно понять и так, с голоса, — отозвалась Аня. — Это же ad lib., возможна импровизация, как хочешь, значит. Ты же ходил в музыкалку…
— Точно! — обрадовался я. — А я думаю, ну видел же где-то! Ты ходила дольше…
— Я даже закончила, — отозвалась Гамелина.
— А я нет.
— Слабо тебе было. — резюмировала Аня. — Гаммы не для всех, я знала. Мне там писали… не помню в какой пьеске, это ад либ. Так радовалась — можно было сократить, самой выбрать.
— Выбрать ад. Самой. Как клёво, — польстил Гамелиной я.
Аня посмотрела на меня поверх чашки. Пронзительно.
— Хм… — сказала Гамелина. — Опять остришь… Лучше бы про атмосферу подумал. Тут нужен какой-то ужас. Интерьер… Я в кино видела, свечечки ставят в такое, вроде банок — и на стол…
— И едят? Свечки из банок? Куда ты всё время смотришь? В радио-точку, что ли?
— Нет, ну ты всё врёмя съезжаешь на ха-ха, а я ведь серьёзно. Прийти и поесть где-то — банально. Нужна тема вечеринки, — подытожила Аня. — Я тут переводила… читала. Чего только не придумают, некоторые вот в пижамах и…
— Потом крошки в кровати, и кофе тоже не отсти…
— Я и подумала — ну, какая у нас с тобой может быть тема? Наверное, только ужас какой-то, небольшой. Местный. Займись им. Я беру на себя стол. То есть взяла фактически, мне же не трудно.
— Ужас вот, — сказал я и даже потыкал пальцем для убедительности. — Кто вылил на скатерть вино? Три пятна… Не, я не спорю, оно, конечно, атмосферно. Но в целом — как в кабаке. Осторожнее, смотри, а то потом как с кофе — кипятить, полоскать, вешать… а ведь не май же месяц.
— Ты мелочный и не по делу, — надулась Аня. — Во-первых: не вино, а наливка. А во-вторых — это не я.
— Кошка не пьёт! — отбил поползновения я. — А что за наливка?
— Да тут рябинка, всякие травки, ежевичка только для ноты, такое всякое. Говорила ведь, когда принесла. Забыл? — отбрыкалась она. — И потом, если разрешить припереть на стол пузырь, то всё… а наливка, тут градусов только чтоб не скисло. Для настроения самое то, чтобы похихикать, и всё остальное тоже…
— Я с тыквами могу поработать, — подумал вслух я. — Пока ты хихикаешь тут.
— Листья, — сказала Аня. И церемонно расправила уголок скатерти.
— Ты про салат сейчас? — брякнул я.
Гамелинский облик явил суровость. Затем Аня нацепила очки, по-зап летала косу и передвинула блюдо.
— Смотри, мне ещё пару вещей надо успеть, ну, неважно. А ты можешь… ну, тоже поработать. Сделать так, чтобы комната была вся в листьях — типа тут осень везде. В жёлтых, в красных… коричневенькие тоже можно. Всякие жёлуди там, шишки-орешки.
— Так это ты про деревья? — уточнил я.
Аня сняла очки, встала и подошла ко мне. Близко подошла, я видел, что половину пуговок на блузке она застегнула неверно, не в ту петлю. Опять торопилась.