— Кто это написал?
— Один из бывших директоров, урожденный маг, который понимал общее положение дел, и как никто другой знал, что простого выхода не будет.
— Значит, годовое ограничение — это что-то вроде перестраховки?
— Да, — кивнула Гербера, — причем Вы могли уже заметить, что и этот срок преувеличен и приводит к вспышкам лихорадки, просто в меньших объемах, чем могло бы.
— Но почему те, кто покинул пределы Ковена обречены? Что меняется?
— Мы предполагаем, что дело в силе, питающей его. Эти школы построили урожденные маги для таких же особенных как и они сами. Каждая плиточка, по которой вы ступаете наполнена маной. Обычному человеческому детенышу дано овладеть магией лишь в таких условиях. Мое дело — контроль времени прихода и отбытия учеников, а также все случаи возникновения лихорадки в стенах Ковена.
— Это значит, что пятнадцать лет — лишь цифра?
— Да, но пятнадцать лет — самое удобное время для освоения магии. В шестнадцать вы уже выбираете свой дальнейший путь. Одни уходят в академии, другие на службу в Цитадель или куда вас там душенька позовет. Дети более младшего возраста психологически плохо выдерживают близость с источником маны и быстро сходят с ума. Год между пятнадцатью и шестнадцатью годами идеален. Такая точность была достигнута большим количеством сломанных жизней.
— Но это не сподвигло прекратить исследования? — возмутилась Алиса.
— Виновато ваше правительство, — Гербера говорила так, словно сама не являлась жителем Империи. — Они считали, что все должны владеть магией, чтобы избежать перекоса власти в сторону урожденных магов. А в малых селениях освободить их от гонений со стороны остального населения. Но сколько бы они не старались, между урожденными и людьми всегда будет пропасть.
Алиса поморщилась, не скрывая своего презрения к произнесенным Герберой словам. Мало того, что директриса считала себя гражданином какого-то другого государства, видимо, доступного лишь для урожденных, так еще и превозносила свой род, словно бы их отличия были так же велики, как между рыбой и млекопитающим. Но люди генетически мало отличались от урожденных, что подтверждалось их возможностью иметь совместное потомство.
— Значит, стремление к тринадцати меридианам или сведет меня с ума, или введет в состояние лихорадки? — раздраженно переспросила Алиса, — А что, если они возникнут сами по себе, без моего участия?
— Без вашего участия они никак не возникнут, — усмехнулась Гербера, — к примеру, для начала Вам стоит полностью отказаться от использования руны Кенназ.
— Только от нее? Значит, остальные допустимы?
— Есть теория, что умение использовать Кенназ серьезно сказывается на величине меридианов. Если не верите мне — посетите завтрашнюю тренировку. Коснувшись Вас сегодня я ощутила, что Ваши меридианы находятся на шестом уровне или близко к тому. Потому и была так удивлена узнав, что вы увидели лишь одну нить всего-навсего день назад. Продолжите в том же темпе — лишитесь рассудка раньше, чем покинете стены Ковена.
На этом разговор был окончен. Алиса тихо закрыла дверь директорского кабинета позади себя и медленно пошла по опустевшим коридорам, освещенным теплым светом магических светильников. Сейчас ей нужно было побыть одной, чтобы подумать, а потому она не пошла в комнату, выбрав путь к оранжерее. Она забралась в кушери, распугав светлячков, и легла на траву, уставившись в ночное небо.
Всю жизнь Алиса считала стремление к знаниям важнейшей аксиомой. Больше знаний — больше понимания. Легко понимать мир, когда на каждую мелочь существует свой бог, и куда сложнее — объяснить катастрофу логически. Мана — такая же катастрофа, как ураган или столкновение островов, забирающее жизни, стирающее города. Магия — придаток разрушения прошлого мира. Алиса думала, что никто никогда не касался углубленного изучения магии, пуская все на самотек, но это бред. И то, как мало известно человечеству — лишь подтверждение страшной природы ее возникновения. Все, кто пытались идти глубже — замерли или лишились рассудка. Что на самом деле было первично: безумие, подталкивающее к изучению магии, или магия, доводящая до безумия?
Алиса смотрела на звезды, и ее глаза медленно начинали слипаться.
VII. L’Amour n’est rien…
В гуле промышленных машин и вое сирен автоматонов был слышен еще один звук, самый жуткий из тех, что Алисе приходилось слышать: грохот двух городов сминающихся друг о друга, сдавливающих высокие трубы заводов. Крики людей и стоны металла смешались в один предсмертный рев, среди которого отчетливо слышался вороний крик. Магический реактор возле Алисы взорвался, она кричала, сгорая в его разноцветном пламени. Последнее, что она услышала: