К полудню дождь усилился, превратившись в настоящий ливень. Улицы опустели, и кофейня погрузилась в полумрак. Эмили включила все лампы, но свет казался тусклым, неспособным прогнать тени, которые собирались в углах.
Она мыла посуду, когда услышала звук - тихий, едва различимый, но определенно не принадлежащий к обычным шумам кофейни. Что-то вроде шепота, доносящегося откуда-то из глубины здания. Эмили замерла, прислушиваясь, но звук не повторился.
- Показалось, - пробормотала она себе под нос, но руки продолжали дрожать.
Шепот повторился, на этот раз громче. Он доносился из подвала, где хранились мешки с кофейными зернами и старое оборудование. Эмили никогда не любила спускаться туда - подвал был сырым, темным, и в нем всегда пахло чем-то затхлым и неприятным. Но сейчас оттуда явственно доносились голоса.
Она взяла фонарик из ящика за барной стойкой и медленно направилась к двери, ведущей в подвал. Деревянные ступени скрипели под ее ногами, а луч фонарика дрожал в такт биению сердца. Чем глубже она спускалась, тем отчетливее становились голоса.
Это был не один голос, а хор - множество голосов, говорящих одновременно на языке, которого Эмили не понимала, но который казался ей смутно знакомым. Древний язык, полный гласных звуков, которые отзывались в груди болезненным эхом.
Подвал был больше, чем она помнила. Фонарик освещал лишь небольшой круг перед ней, а за его пределами простиралась непроглядная тьма. Мешки с кофе стояли на своих местах, но между ними виднелись другие фигуры - высокие, неподвижные, закутанные в белые ткани.
Эмили подошла ближе и поняла, что это статуи. Старые, покрытые пылью статуи ангелов с распростертыми крыльями. Она не помнила, чтобы они были здесь раньше. Откуда они взялись?
Голоса стали громче, и теперь она понимала, что они исходят от статуй. Каменные губы не шевелились, но звук определенно доносился от них. Пение на древнем языке, полное скорби и надежды.
Эмили протянула руку к ближайшей статуе, и в тот момент, когда ее пальцы коснулись холодного камня, видение накрыло ее с силой цунами.
Она стояла в огромном зале с колоннами, уходящими в бесконечность. Вокруг нее парили существа невиданной красоты - ангелы с крыльями из света, лица которых светились внутренним огнем. Они пели, и их голоса сливались в гармонию, способную исцелить любую рану.
Но что-то было не так. В их глазах читалась печаль, а в пении звучали ноты отчаяния. Они ждали чего-то, кого-то. Ждали уже очень долго.
- Где он? - спрашивал один из ангелов, и голос его дрожал от боли. - Где наш господин?
- Он прячется, - отвечал другой. - Прячется от собственной тени.
- А она? - третий ангел указал в сторону Эмили. - Она готова?
- Еще не время, - прозвучал голос, который она узнала бы среди тысяч. Мягкий, мелодичный голос, который когда-то рассказывал ей сказки на ночь. - Она еще не помнит.
Эмили попыталась обернуться, найти источник голоса, но видение начало растворяться...
Она очнулась на полу подвала, фонарик валялся рядом, освещая потолок. Статуи стояли молча, и от них не исходило никаких звуков. Но на каменных лицах застыли слезы - настоящие слезы, которые медленно стекали по щекам и капали на пол.
Эмили вскочила и бросилась к лестнице, не оглядываясь назад. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Она выбежала из подвала и захлопнула дверь, прислонившись к ней спиной.
Что это было? Галлюцинация? Нервный срыв? Или что-то еще?
Она подошла к зеркалу за барной стойкой и посмотрела на свое отражение. Лицо было бледным, глаза расширенными от страха. Но в них было что-то еще - что-то, чего она раньше не замечала. Глубина, которая не соответствовала ее возрасту. Мудрость, которая приходит только с опытом. Или с памятью о том, что лучше забыть.
Колокольчик над дверью зазвенел, и в кофейню вошел мужчина. Эмили обернулась, готовясь поприветствовать посетителя, и замерла.
Он был высоким, стройным, с чертами лица, которые казались высеченными из мрамора. Черные волосы были слегка влажными от дождя, а голубые глаза... В этих глазах была глубина океана и холод арктического льда одновременно. Красивый до неприличия, но в этой красоте было что-то нечеловеческое, слишком совершенное.