- «Будь ты проклят! Проклят! Проклят!» - голос мужчины стал многослойным, словно в нем звучало несколько голосов одновременно. Детский, женский, старческий - все сливались в один хор отчаяния и гнева.
Лилия дернулась во сне так сильно, что чуть не упала с кровати. Ее глаза распахнулись на мгновение, но она смотрела не на отца, а куда-то в пустоту, словно видела что-то, чего не было в комнате. Или что-то, что было, но оставалось невидимым для обычного взгляда.
- Тише, доченька, - мягко сказал мужчина, поправляя ей одеяло. - Спи.
И девочка снова закрыла глаза, но слезы продолжали течь по ее щекам.
- История близилась к концу. Свет, раздавленный осознанием содеянного, хотел исчезнуть, но не мог. Его творения - люди - поклонялись ему, называли Богом. Ангелы создали Рай и Ад, разделившись на светлых и падших. А чувство вины продолжало съедать его изнутри, создавая все новые искажения.
Мужчина рассказывал о том, как Пустота, смягчившись со временем, создала энергии Инь и Янь - последнюю надежду на спасение. Но Свет, ослепленный гордыней, отверг этот дар. Энергии были разделены и затерялись среди людей.
- Я направлю эти энергии в людей. В мужчину и женщину, - голос мужчины стал почти неслышимым. - Они полюбят друг друга, и их баланс сделает энергии сильнее. Но на это нужно время, очень много времени.
В его словах звучала такая тоска, такая бесконечная усталость, что казалось - он говорит не о легенде, а о собственной судьбе. О бесконечном ожидании, о надежде, которая может никогда не сбыться.
- И в нужный момент, их потомок, наш потомок, завещанный проклятием, действительно появится, - продолжал он, и его взгляд упал на спящую Лилию. В этом взгляде было что-то такое, что заставляло сердце биться быстрее. - И встретится со Светом, искаженным тьмой.
Девочка во сне повернулась на бок, и в неверном свете лампы ее профиль показался удивительно взрослым, мудрым. Словно в этом детском лице проглядывали черты кого-то другого, кого-то древнего и могущественного.
- К тому времени потомок наполнится необходимой силой энергий Инь и Янь, - голос мужчины дрожал от волнения, - а мой... - он запнулся, поправился, - а Свет должен стать мудрее и принять помощь.
Ошибка была небольшой, почти незаметной. Но она прозвучала в тишине комнаты как гром. "Мой Свет", - сказал он. Не "Свет из легенды", а "мой". Как будто говорил о себе.
Лампа снова мигнула, и на этот раз свет стал совсем тусклым. Тени поползли по стенам, как живые существа, и плюшевый медведь в кресле определенно повернул голову, следя за движением теней.
- Говорят, Свет долго пытался бороться, - продолжал мужчина, словно не замечая странностей, происходящих вокруг, - но погрязнув сам в своем мире, он пропал, исчез, спрятался, как когда-то. Чтобы уберечь себя или других от себя, кто знает...
В его голосе звучала горечь, такая глубокая и личная, что становилось ясно - он рассказывает не легенду, а исповедь. Исповедь того, кто когда-то был Светом, кто совершил непростительный грех и теперь прячется среди людей, ожидая исполнения проклятия.
- Но после его пропажи мир не рухнул, - сказал он с горькой усмешкой. - Все шло своим чередом, просто без божественных драм.
За окном ветер стих так внезапно, что тишина показалась оглушительной. Дождь тоже прекратился, и в этой мертвой тишине каждый звук казался усиленным в десятки раз. Дыхание спящего ребенка, тиканье часов на стене, скрип половиц под ногами мужчины, когда он слегка сдвинулся в кресле.
- С тех пор утекло много времени, - продолжал он, и теперь в его голосе слышалась бесконечная усталость миллионов лет, - и некогда принятая за правду история, превратилась в легенду, очередной миф.
Он поднял глаза к потолку, и в этом жесте было что-то молитвенное, отчаянное. Словно он обращался к кому-то, кто мог его слышать. К Пустоте? К памяти об уничтоженной матери?
- Поскольку в нашем мире отсутствует сверхъестественное, трудно поверить, что это было правдой, - сказал он с загадочной улыбкой, и эта улыбка была одновременно прекрасной и ужасающей. - Но всякое может быть.
Он повернулся к дочери - или к той, кого считал дочерью - и спросил:
- А ты что думаешь?
Но маленькая кудрявая девочка уже сладко спала. По крайней мере, казалось, что спала. Ее дыхание было ровным, лицо спокойным, но слезы на щеках еще не высохли. И если присмотреться внимательно, можно было заметить, что под закрытыми веками ее глаза быстро двигались, словно она видела очень яркие, очень живые сны.
Мужчина встал с кресла с той неестественной грацией, которая выдавала в нем нечто нечеловеческое. Он подошел к кровати и поправил одеяло девочки. Его движения были нежными, полными любви, но в то же время в них чувствовалось что-то собственническое, почти хищническое.