Наконец, тряска прекратилась и музыканта грубо сбросили в примятую траву. Упал он скверно — пришиб заднюю ногу и бок. Потащили волоком, визжащего как земляной червяк, под рёв верблюдов, под хохот да шипящие голоса сборища бездарей, в чьи загребущие лапы он попал. Ох, говорила ему мамка не петь по кабакам срамных песен! Вспомнить бы, чем он прогневил Детей ветра… Наг высунул язык и даже сквозь запах вчерашнего ужина и ткань мешка почуял, как воняло беговыми животными и горящим углём — разбойники палили жаровни, нагревая свои чешуйчатые тела. «Плохи мои дела», — успел подумать Наг, и мешок с его головы сорвали.
С мордой, облепленной собственной рвотой, продрогший и отупевший от ночного холода, до полусмерти перепуганный Наг огляделся. Он оказался в жарко натопленном шатре с высокой конусовидной крышей и круглой дырой-дымоходом, со стенами, увешанными пёстрыми шерстяными коврами, как любили кочевники. У одной лежало автоматическое оружие довоенного образца, впрочем, самого нового вида. Тут же стояли затянутые в кевлар мордовороты, притащившие его несчастную тушку, каждый до зубов вооружён. В центре теплилась жаровня, рядом с жаровней высился трон, слепленный из кучи подушек — по-другому не назвать, у мэра родимой шахты кресло было меньше и скромнее, и уж точно без золотого покрывала. У жаровни на коленях стоял грязный голый человек в ошейнике с цепью и подбрасывал уголь из корзины. В медном тазу лежало кровавое мясо для барбекю. Говорили, Горын жрёт сырое, как мутант, — однозначно врали, иначе, зачем жаровня? Лицо человека в ошейнике было лишённым эмоций, глаза — удивительно пустыми, движения — размеренными, словно дикость происходящего давно вошла в порядок вещей. А на мягком своём троне сидел сам Горын, Наг видал его впервые в жизни, но сразу узнал, ведь больше в этой части Степи беспределить было некому — врагов и конкурентов этот злобный репти всех повывел. А может и повыел. С двух сторон к его ногам липли людские бабы, блондинка и шатенка, каждую украшал золотой ошейник с цепью. «С жиру бесится», — нервно подумал Наг, а вслух произнёс, поднимаясь и нижайше кланяясь хозяину шатра:
— Здравия желаю, Горын, Дитя ветра!
Первое, что бросилось в глаза — роскошная грива разбойника. Такой пышной, длинной и яркой, оранжевой, синей, зелёной гривы он отродясь не видывал. Второе — Горын был голым и здоровым. Впрочем, зачем бандюку термуха — вон как натоплено, да живые бабы собственной плотью греют. Третье — обилие золота, до которого, как и все разбойники, он был охоч.
— Ты что же, захотел меня, скромного певца, увидеть? — доброжелательно виляя кончиком хвоста, произнёс Наг. — Так позвал бы, я приш-шёл бы спеть славным репти-степнякам…
Ага, конечно. Позови его Горын, Наг бы чухнул по туннелям в самую дальнюю шахту. Однако, говорить этого не следовало. Огромная рука поднялась, в ней что-то блеснуло.
— Где ты это взял? — спросил Горын, и музыкант похолодел — в когтях бандит держал проклятый музами золотой респиратор.
— А, масочку? — спросил Наг, внимательно глядя, как топит жаровню человеческий раб. — Да так, принёс со Степи.
— Пс-с. Где ты это взял? — повторил Горын и яркая грива привстала дыбом.
Он даже не повысил тон, однако не нужно было хвостом чуять, чтобы понять — над грешной головой музыканта сгустились тучи, общими словами не отделаться.
— Встречная репти дала, — сказал Наг и весь сжался, боясь удара.
— Что за репти? — продолжал допрос Горын с гневно торчащей гривой.
— Молодая, здоро-овая такая, из горы какой-то выползла, встретил посреди Степи — за станцией черепаш-шников она ш-шла. Вроде из сектантов, змеевиков. Странная. Сама мне дала респиратор, подержи пока вернусь, говорит, боюсь потерять семейную вещь. Я ждал, ждал, заночевал в Степи, продрог до косточек, а та и не вернулась.