Прекрасная Лола унаследовала от прабабушки характернейшую её черту, и нет, не талант к открытию чудо-препаратов, хотя ещё что-то пытались делать новое, а три груди и влияние на мужчин, в чём Наг имел возможность и несчастье убедиться на собственной, так сказать, чешуе, будь она неладна, и нет, не чешуя, а похотливая мэриха.
— Пой, — велел Горын из-под низко надвинутого капюшона краевика-касателя, одна щель для языка и осталась.
— Зинка будто тлинка
С фраером гребёт! — послушно запел Наг, перебирая струны. —
Дайте, братцы, финку,
Я пойду вперёд.
Поинтересуюсь,
Что это за тварь.
Ноги пусть рисуэт.
Зин, это шахтарь!
Усики под носом,
Каска на манер,
И комбез по росту…
Сука — инженер!
Что же ты зараза,
Поца привела?
Лучше бы ты сразу
В шахту залегла!
Лучше бы ты сдохла!
А я ж тебя хотел!
Но теперь засохла
Ты в моей мечте…
Горын хмыкнул, приподнял капюшон и огляделся, далеко высовывая язык. За ними послушно следовало двое его бригадиров — для прикрытия. Каждый в термухе и капюшоне касателя, каждый с посохом этих приблудных монахов-репти, вездесущих и оттого незаметных. Хотя, чтобы не заметить атамана с его-то ростом, надо быть совершенным слепцом. Ох не нравилась Нагу затея атамана — пешим ходом в фармкопь проникнуть. Узнают заметного Горына, начнется заваруха, зашибут и сиротину Нага за компанию. А всё из-за трёх грудей, треш-пакет!
Солнце безжалостно жгло сквозь капюшон скверной монашеской термухи, и Наг откинул бы его совсем, да не положено краевику разоблачаться. В том и смысл глупой веры касателей, что затягивали они тканью каждый кусочек тела, окромя рта и клоаки. Ведь только пищу и воду мог в себя касатель принять и говно из клоаки извергнуть, а больше ничего не касался, даже самки членом, ибо дал зарок коснуться лишь Края Степи.
— А жизнь моя степная, — с надрывом запел Наг, ударив по струнам небольшой акустической домбры — хозяин подарил. — Злая жизнь моя!
Словно судейска́я
Мокрая скамья!
А срок не споловинить,
Не скостить контракт!
А на степной малине
Лучше — это факт!
На горизонте показался торговый караван из паровых машин, дымящий прямиком в фармкопь. Его на отдалении сопровождало два косых паруса Детей Ветра, просто в знак уважения и охраны — фарм караваны неприкасаемы, даже ходили по Степи без солдатской охраны — сам Горын прикрывал. И вообще сегодня атаман не собирался грабить. Пс-с, порождение ада в его старой религии, волок атамана В ГОС-СТИ, и очень это Нагу не нравилось. Наг собственным ухом в ковровую дырочку слышал, буквально на днях, как, привезя крайний раз положенную мзду, проклятая тригрудка зазывала его к себе! Словно мало ей было кувыркаться с атаманом в шатре. Уж Наг-то видел и слышал, что они вытворяли, и весь лагерь слышал, ибо голосила мэриха на всю округу, да так, что ни один ковёр не заглушит:
— ЕЩЁ-О-О-О!!! О-О-О!!!
И выла, и вопила как животное, а весь шатёр ходуном ходил. Уж так её Горын вертел, что не передать: стоя, лёжа, на весу, с лица и со спины, только три груди телемпались, Нагу прямо стыдно стало и пенис из клоаки вылез, а вслед за ним второй показался, к сожалению, один из бригадиров по хвосту похлопал, пс-сов сын, не дал досмотреть. Уж сколько атаман рабынь поменял, кого сожрал, кого отпустил за примерное поведение, а такого непотребства ни одна не творила.
Тянулось это непотребство ещё с прошлого Дня Спасения, когда мэриха впервые заявилась на своем жёлтом паромобиле с шофером, с данью в сундуке и котом в клетке. Слово за слово и, хотите — не верьте, сама к нему прижалась! А уж атаман не растерялся, даже не удивился, вмиг подмял и оприходовал как отбойный молоток, из всех, так сказать, стволов.
Теперь Горын полез, значит, с ответным визитом, и Нага потащил. При том, что ориентировки висели на всех столбах — живым или мёртвым, металла по весу. И эта маскировка под монахов-краевиков казалась Нагу глупой и напрасной.
— Эх, хозяин, — вздохнул он, — неужто ты запал на эту мэриху?
— Пс-с, — Горын ухмыльнулся во весь широкий рот. — На с-скотину? Ес-сли выгорит дело, с-сам вс-сё поймёшь…
Наг только крякнул из-под капюшона. «Если хумусы скоты, тогда ты — скотоложец», — подумал он.