— А ес-сли единственный детёныш умрёт?
— Чего ему умирать, если для этого имеется другая специальная прививка? Я сама такую получила, едва вылупилась и не болела практически, — копчанка с нескрываемым превосходством посмотрела на Рахель сверху вниз, словно не была мелкой, по плечо, подобно прочим.
Рахель только рот и открыла. Сто биений Сердца Мира проживёшь — всего не узнаешь. Пожалуйста: у зажиточных копчан да шахтарей не сильнейший детёныш выживал, а любой, который изначально был один. В Горе всегда делали кладку в несколько яиц, новорожденные ели друг друга — нормальный, естественный процесс, по итогу, в течение суток оставался Игорр или Рахель. Степные репти, простые копчане или кочевники, подкладывали кладку под тлю. Выживало большинство, но разное, и тут включалась детская смертность, оставляя того же единственного малыша в возрасте до года. А богачи прививки, значит, делали, ограничивая рождаемость химически.
Было в этом что-то мерзкое и противоестественное, как и в отношениях Горына с госпожой мэром. Рахель знала, что брат презирает эту хуму, как и прочих. Иногда он даже к ней не выходил из шатра, и госпожа мэр уезжала ни с чем, точнее, с холёной Ламией песочного цвета и новым котом в клеточке — пятнистым.
— Мне удобно, — пояснял Горын. — Я думал с-сначала фармкопь захватить, но тогда шахтарей порвёт, пойдут войной и выкурят, не дадут развернутьс-ся. Затем хотел разорить и с-сжечь, а оборудование забрать и с-самому наладить выпуск кой-чего, с-сдавать по брос-совой цне, вынудить шахтарей торговать с-со мной. Тория для питания энергоустановки имею дос-статочно. И трещина ес-сть в с-старую промзону заповедная, ни одна шахтарская с-сволочь не доберётся. Но также нужны свои научники на обус-стройство, а тех пока не попадалос-сь. Поэтому поддерживаю в с-скотине иллюзию отношений, чтобы препараты по дешёвке отдавала.
— Зачем тебе препараты, торгуешь?
— Вс-сё ты хочешь знать, — ухмылялся брат.
Иногда он седлал своего злого верблюда и уезжал на целый день. Грелки полагали — проверять золотой запас. Где-то брат держал собственный схрон, полный золота, и в это Ра вполне себе верила, потому что видела такое раньше, дома, и легко могла представить, как он ложится в металл и релаксирует, ибо помнила, как приятно чешуе.
Рахели нравилось быть предоставленной самой себе. Она смотрела, как обучают новобранцев, прикармливала чужих быстрых верблюдов, чтобы когда-нибудь украсть одного, да старалась вызнать, как обойти травяные ловушки на подступах к лагерю, чтобы не угодить в какую. Другой несомненный плюс частичной свободы состоял в возможности разжиться общей пищей, супом из котла, копчёной тлятиной и сырыми яйцами, потому что угощение Горына она по-прежнему отвергала, перебиваясь, в основном, рабскими батончиками.
К концу почти всякой вечерней беседы Рахель неизменно напивалась и засыпала. Тем для обсуждения у них было две: Гора и еда. В Гору брат мечтал вернуться и всё расспрашивал, помнит ли она дорогу, вспоминал родителей и соплеменников, но как-то неискренне, что ли, больше толковал о металле в пещерах и экранирующей радиацию золотой отделке выхода. Рахель не знала его, не верила ему и подробностями не делилась.
Одного взрослого пленника Горыну хватало на несколько суток, водился в хозяйстве атамана даже холодильник на аккумуляторе, ведь хумятина хранилась хуже тли. Первое время Ра полагала, что его нарцизм и диета — последствие психотравмы. Ведь сама она в новом степном мире прекрасно ужилась, проблем с законом ни в единой копи не имела. Всё потому, что вместо нарцистов ей встретился Трехглазый Боб, добряк и книгочей, научивший уходу за мальчиком, моноязу, письму, чтению и всему, что знал.
— Ты с-серьезно думаешь, что я травмирован? — с ухмылкой спросил брат, поедая очередное барбекю, пока обе грелки обнимали его за хвост и спину, а крошка музыкант бренчал, сидя у входа, нечто меланхоличное. — Нет, глупая, я их ем, потому что могу.
— Но ты с-сам говорил о токс-сичных с-свалках… — возразила Рахель, с неловкостью поглядывая на грелок.
Вряд-ли те понимали старую речь, на которой они беседовали, но они присутствовали. Ей всё казалось, что если расковырять зерно цивилизованности в Горыне — оно проклюнется и даст ростки, как в ней самой, но брат вытер жирные, окровавленные пальцы о светлые волосы пышной грелки и достал из-под подушки флягу.
— Это как мас-скировочная с-сеть, которой мы верблюдов накрываем, когда берём караван, — отхлебнул, сказал он. — А за ней с-скрывается верховой с-свободного с-степняка. Я ем хумо потому что хочу, потому что могу, и потому что это дос-ставляет мне удовольс-ствие, напоминает детс-ство.