По вечерам родственник с тупой жестокостью усаживал её ужинать, предлагал хумятину и пойло, затем, игнорируя отказы, предлагал снова. И всякий раз, рассматривая брата, она размышляла, полезет он на неё сегодня, или обойдётся грелкой. Порой обходился, порой нет. Грелки, кстати, вполне легко переносили его похоть, воспринимали как естественную, не пытались драться, и он их не увечил. Использовал — уснул, та тряпкой вытрется — и тоже задремает. «Отравить бы его, — думала Рахель, пока он тёрся головой с ласково прижатой гривой. — Хорошим крепким ядом. Рассчитать по весу, чтоб наверняка. Да где же его взять…» И она мечтала, выдумывая сказочные небылицы, вроде хумуса с ядовитым зубом во рту. Перед самой смертью хумус его раздавит — и сам станет ядом, Гор нажрётся и в корчах сдохнет, когтями разрывая собственный живот… М-м-м…
— Чему ты улыбаешьс-ся?
— Представляю твою с-смерть.
— Пс-с, глупос-сти. Найди с-себе занятие. Пройдис-сь по лагерю, на с-солнце погрейс-ся.
— Не хочу.
— Ну, не иди.
Впрочем, вскоре выйти таки пришлось, когда приехала Лола Сталеварова и грелки стали поспешно проветривать шатёр и раздувать жаровню, прибираться, раскладывать новые подушки поверх новых шерстяных ковров — прежнее добро тогда перепаскудили, изорвали, даже не все голдеры найти удалось — Горын негодовал, подозревая, что грелки украли. Пришёл маленький музыкант, с любопытством зыркнул, начал раскладывать инструмент.
— Горын сказал тебе уйти, — негромко сообщила горбатая.
Рахель молча закуталась в балахон, опустив капюшон так низко, словно была касателем, и пошла смотреть верблюдов. Хорошо, что Лола появилась, значит, сегодня брат не станет её трогать, хотя пс-с его знает. Вдруг ей в голову пришла неприятная мысль, и Рахель поспешила к жёлтому паромобилю, стоявшему на околице лагеря. Ламия была на месте — сидела на сидении водителя. Паромобиль вонял раскаленным металлом, копчанка грелась в его горячем чреве и читала небольшую книгу.
— Процветания твоему роду, — сказала Рахель, приблизившись.
— И твоему… — Ламия кивнула, вежливо откладывая книгу. — Кто тебя покусал⁈
— Я с-спросить хочу, — глядя в сторону, сказала Ра. — А ес-сть у вас-с прививка, чтоб с-совсем яйца не зачинать?
— Нет конечно, — с удивлением ответила Ламия. — Они запрещены давно.
— А та, однояичная, с-стоит дорого?
Ламия внимательно посмотрела на неё.
— Ого…
Рахель ничего не ответила, по-прежнему разглядывая, как плавится от зноя Степь с царствующим над нею раскалённым золотым диском, и как неприхотливые верблюды щиплют иссушенный ковыль, а погонщик сидит промеж горбов у вожака, и перегоняет стадо, посвистывая.
— Я привезу препарат, — сказала Ламия. — Уколешь в живот.
— С-сколько это с-стоит?
— Бесплатно, — коротко ответила копчанка. — Кажется, тебе не позавидуешь.
Но в следующий раз она приехала нескоро, лишь когда пришло время платить дань, и Рахель всякий день с омерзением думала, что, возможно, в ней уже развиваются яйца, если этот монстр на токсичной свалке не утратил способности к зачатию. «В крайнем случае я передавлю их все, едва отложу» — думала она, и сразу вспоминала, что таких матерей тоже заживо варят в гейзере. Не часто, но порой какая-то давила кладку, не желая растить потомство. Ничего, больше никто из них не жил по законам Горы. Здесь свой степной закон: выживай как знаешь.