− Только пожалуйста, не говори, что теперь, всего лишь спустя день, моя работа в больнице закончена?
− Не скажу. Хотя хотел бы.
− Спасибо, − я, не сумев сдержать радость, быстро дотронулась поцелуем до щеки мужа. − Возможно, я знаю, с какой стороны подступиться к решению этой загадки. Проводя диагностику магического контура эра Бруни вручную, я пыталась повторить его контур с использованием стандартного набора для магической диагностики. И мне удалось это, только когда я заменила один из искусственных камней-накопителей твоим подарком − осколком сапфировой звезды. Камнем, обладающим «врожденной» магией. Ты же понимаешь, что это значит?
− Что какое-то время подобный камень был частью магического контура твоего пациента.
− Да, можно сказать, что он был частью самого эра Бруни. Я могу предположить, что после того, как камень каким-то образом встроился в магический контур, через него стали проходить основные магические каналы. И именно он стал резервом, в котором накапливалась неизрасходованная магия. Если все было именно, так, то со временем произошла привязка магического потенциала эра Бруни к камню. А после того, как камень исключили из контура, то уровень магического потенциала резко упал. Но зачем… − я задумалась, пытаясь понять, зачем это могло быть нужно.
− Я полагаю, чтобы отнять магию, − ответил на мой невысказанный вопрос Дэсмонд. − Скорее всего, накапливаемая в камне магия вначале отсекалась от магических потоков, при этом оставаясь в магическом контуре.
− Тогда становится понятным, − продолжила я. − В этом случае искусственная изоляция магического резерва могла привести к резкому снижению магического потенциала, как это и происходило. И если после этого исключить камень-накопитель из магического контура, то создастся впечатление, что первичным было уменьшение магического потенциала, а уменьшение магической силы − только вторичным процессом. Хотя на самом деле порядок был обратным.
Получается, что, используя природный камень-накопитель, можно отнять магию у человека, при этом, фактически, лишив его жизни, − я говорила это, еще до конца не осознавая, насколько это ужасно.
− При этом человек просто используется для перезарядки магического артефакта, − четко определил всю чудовищность этого Дэсмонд. − Уже очень поздно, − после долгой паузы добавил он.
− Ты не уйдешь? − я прижалась к груди мужа, заглядывая ему в глаза.
− Хочешь, чтобы я первым нарушил наш уговор? − он скользнул жадным взглядом по моему телу, едва скрытому шелком и кружевами.
− Просто я очень соскучилась, − я уткнулась в его грудь, чувствуя, как его руки еще крепче обнимают мою спину, желая, чтобы это мгновение, эти объятия никогда не заканчивались.
Несколько мгновений мы стояли неподвижно, а потом Дэсмонд подхватил меня на руки и отнес в постель. Нежно опустил на нее, закрывая одеялом, устраиваясь поверх него позади меня, и вновь заключая меня в объятия.
− Да, не так бы я хотел проводить ночи с женой, − с грустным вздохом заметил он, зарываясь сзади в мои волосы.
− Ты же держишь меня в объятиях, − возразила я мужу.
− Одетую, если так можно выразиться, − возразил он мне в ответ. − В доме моей матери, где я ничего не могу себе позволить кроме этих невинных объятий. И, вместо того, чтобы покрывать поцелуями твое тело, пытаясь заставить тебя первой нарушить уговор, мы говорим о делах. − Он замолчал ненадолго, а затем продолжил. − Ты говорила кому-то еще о сегодняшнем открытии?
− Нет. Я собиралась рассказать доктору Руссо, но не успела этого сделать. А потом твоя мама строго наказала никому ничего не говорить, даже ей. И обязательно рассказать все тебе. Думаешь, она подозревает его в чем-то?
− Утром я расскажу тебе все, − Дэсмонд обнял меня еще крепче. − А теперь спи, любимая моя. И пусть все твои сны будут обо мне.
Уже погружаясь в сон, я улыбнулась, ведь это было впервые, когда герой моих ночных грез разделял со мной ночь наяву.
16
Он смотрел, как она спит в его объятиях, такая нежная и беззащитная. Так безусловно поверившая ему. И безоглядно доверившая себя. Как бы он ни старался оградить ее от опасности, та как будто специально находила ее. И с каждым новым открытием ситуация становилась все опаснее. Как будто что-то или кто-то специально вовлекал их в смертельную игру. Ловушку, из которой могло не оказаться выхода.
− Доброе утро, − я сонно пошевелилась в объятиях Дэсмонда.
− Самое доброе, − он улыбнулся мне, нежно погладив по щеке.
− А поцелуй? − притворно возмутилась я. И задохнулась, когда он без промедления поцеловал меня. А потом, как и вчера, резко отстранился, желая сдержать себя. Кончиками пальцев он очертил контур моих губ, смотря в мои глаза. Он улыбался, но в его улыбке таилась какая-то грусть.
− Что тебя печалит? − спросила я, заключая в ладони его лицо. В ответ он потерся колючей щекой о мою руку.
− То, что я больше не могу удерживать тебя вдали от войны, пусть и необъявленной, но разгорающейся все больше. Держать тебя в неведении − значит подвергать еще большей опасности. А я не могу тебя потерять. Не теперь, когда только отыскал среди тысяч незнакомцев.
− Ты и не потеряешь. Никогда. − Я подалась вперед, дотрагиваясь своими губами до его губ. А затем углубляя поцелуй. Впервые делая это сама.
− Хочешь отвлечь меня? − через некоторое время с притворной строгостью посмотрел на меня Дэсмонд.
− Не хочу вставать. Не хочу, чтобы это все заканчивалось, − кивнула я, не выпуская его из объятий. − Но за окном уже вовсю расцветает новый день, − я посмотрела в окно, в которое проникали первые лучи рассветного солнца, − и это значит, что скоро нужно будет спускаться к завтраку.
− Но перед этим я хочу тебя кое с кем познакомить. − Дэсмонд дотянулся до оставленного вчера на кресле халата и подал его мне. − Здесь совсем рядом, этого тебе будет достаточно.
Я была удивлена, но не стала задавать вопросов, когда, выйдя из комнаты, Дэсмонд взял меня за руку и повел вдоль длинного коридора, остановившись у двери в самом его конце. Открыв ее, Дэсмонд пропустил меня внутрь, а потом зашел сам, закрывая дверь изнутри. Не успела я подумать, зачем мы пришли в эту самую обычную на первый взгляд комнату, как Дэсмонд подошел к книжным стеллажам, стоящим у противоположной стены, и нажал на какой-то рычаг, открывая в стене проход.
Скрытая по ту сторону стены комната была озарена неярким светом магических ламп. В ее центре стояла функциональная кровать, которую было привычно видеть в больничной палате, а не в герцогском особняке. На ней, подключенный к системе магического жизнеобеспечения, лежал мужчина.
− Я бы хотел, чтобы ваше знакомство произошло иначе, но, к сожалению, это не в моих силах, − сказал Дэсмонд, вставая за моей спиной. − Элена, я бы хотел представить тебе моего отца, предыдущего герцога Ривельского.
− Но как? − только и сумела произнести я, не веря тому, что видела перед собой.
− Как семейная магия приняла меня в качестве нового герцога, если мой отец все еще жив? Это очень хороший вопрос, Элена. Я сам неоднократно задавался и продолжаю задаваться им. Полагаю, что там, где сейчас пребывает мой отец, на границе мира живых и мертвых, магия подчиняется иным законам, чем в нашем мире. А потому для семейной магии он невидим.
− На краю вечности, − тихо проговорила я. − Там, где можно быть живым и неживым одновременно. Все думали, что это невозможно, а на самом деле… − Я развернулась в объятиях Дэсмонда и, подняв голову, посмотрела в его лицо. − Ты знаешь, около двадцати лет назад профессор Сплендери предположил, что существует некая грань пространства, где магическая энергия преломляется, и потому там действуют законы, отличные от законов нашего мира. Там привычные нам вещи могут приобретать другое состояние. Так, в нашем мире мы можем воспринимать живое существо только в двух отдельных состояниях − как живое и как неживое. А там они возможны оба одновременно. Возникает дуализм, определяемый иными свойствами пространства и циркулирующей в нем магии.