— Да, Джонни?
Теперь он стоит. Парень не отошёл от кровати, и, возможно, это потому, что он знает, что между нами существует невидимый барьер, который я изо всех сил стараюсь поддерживать. Его пальцы нервно сгибаются и разгибаются по бокам. Он сильно похудел, и татуировка в виде колючей проволоки, опоясывающая его запястье, подчёркивает, насколько узкими стали его руки. Джонни всегда был таким сильным, с мускулами, которые выступали во всех нужных местах.
— Я правда скучал по тебе. Каждый день. — Его голос срывается на последних двух словах, и его кадык дёргается при резком глотании.
— Я была здесь, Джонни. Там, где ты меня оставил.
Выхожу за дверь, чтобы встретить своего сопровождающего, и оставляю Джонни именно так, как надеялась, что не оставлю — со своей правдой, со своей болью. Ему она не нужна в дополнение к его собственной, не сейчас. Но я ничего не могла с собой поделать. Так всегда было со мной и с ним.
Я просто не могу ничего с собой поделать.
Я выхожу и расписываюсь в журнале выхода, а затем забираю сумочку и телефон. Взгляд Тедди устремляется на меня, как только я протискиваюсь в дверь. Я не жду, пока он встанет или начнёт задавать вопросы, заставляя его догонять меня, пока направляюсь через главные двери к портику, где меня должна ждать машина. Моё тело дрожит. Во мне достаточно энергии, чтобы взбежать по склону горы, и если бы не думала, что это приведёт меня к нервному срыву, и я окажусь в комнате дальше по коридору от Джонни, то, возможно, я бы так и сделала. Мысли кружатся в голове, перескакивая с одной эмоции на другую, пока Тедди не кладёт ладонь на середину моей спины и не возвращает меня к реальности.
— Ты в порядке? — Его брови нахмурены, и его забота — это не просто вежливость. Он на мгновение отбросил наши обиды в сторону, чего я не смогла сделать с Джонни.
Я бросаюсь к нему, и его руки медленно охватывают меня. Я знаю, что обнимать меня, утешать — это нелегко для него. И всё же это так просто.
— Нам нужно внести тебя в список посещений, — говорю я, прежде чем отступить и отпустить его.
— Хорошо.
Я переключаю своё внимание на переднюю часть машины, на отражение облаков в лобовом стекле, пока водитель не проезжает под навесом и в конце концов не останавливается прямо перед нами. Без разговоров Тедди идёт к водительскому месту, и я сажусь на пассажирское сиденье. Он отвозит меня домой, а затем вызывает такси, чтобы поехать в гостиницу. И хотя ещё только время обеда, я забираюсь под одеяло и прячу голову от света.
Глава 8
Лето. 17 лет.
Джонни изо всех сил старается не заснуть. Мой отец показывает ему видеозаписи некоторых выступлений за первые годы его участия в программе, и я вижу, что он сам увлечён этим гораздо больше, чем Джонни. Кассеты уже старые, и качество звука не очень-то соответствует тем ревущим рожкам, которые доминировали в оркестре более десяти лет назад.
— Видишь, как чётко выстроились знаменосцы? — Мой отец стоит рядом с телевизором и проводит пальцем по экрану, пока запись стоит на паузе. Тогда команда флажковой линии состояла из пяти человек. Для пяти человек не составляло труда синхронно крутить флаги.
— Это очень круто, сэр, — говорит Джонни, прикрывая лицо рукавом толстовки, когда зевает.
— Эй, Джонни? — говорю я. — Давай пройдёмся по третьей песне ещё раз. У тебя почти получилось. — У него уже получилось, но я вижу, что Джонни нужно, чтобы я его вытащила.
— Сейчас буду!
Джонни вскакивает со своего места за отцовским столом, и папа просто кивает, а затем нажимает кнопку «Воспроизвести», чтобы продолжить просмотр кассет с записями своих славных дней. Он был так молод и совсем недавно начал преподавать. Думаю, папа заново переживает те дни, чтобы напомнить себе, что он может делать трудные вещи. Он так много сделал и поставил нашу музыкальную программу на этот элитный путь, будучи молодым человеком с ребёнком и женой, которая... ну, скажем так, моя мама — это очень много. Сегодня она работает в кейтеринге, и наша домашняя кухня — это её домашний офис. Думаю, именно поэтому мой отец сегодня так долго здесь торчит. Когда мама готовит, результат получается потрясающий, но сам процесс жестокий.
— Спасибо, — шепчет Джонни, опускаясь на скамейку рядом со мной.
— Мой папа будет держать тебя здесь до тех пор, пока не взойдёт солнце или не наступит вторник, если ты ему позволишь.
Тихий смех Джонни сотрясает сиденье. Этим летом мы занимались вместе две недели подряд, и я всё время жду, что он сбежит или уклонится от ответственности — не пройдёт путь до конца. Но он здесь каждое утро, и возвращается по вечерам после тренировок. Думаю, Джонни уже зарекомендовал себя. Теперь мне нужно полностью довериться ему и поверить, что парень занимается этим по-настоящему.
Я листаю ноты к нашей третьей песне и проигрываю мелодию правой рукой. Джонни кладёт пальцы на клавиши и подхватывает мою мелодию, аккомпанируя мне по памяти. Я качаю головой и хихикаю, прежде чем прекратить играть, чтобы дать ему возможность сыграть несколько тактов самостоятельно.
В конце концов он замирает и бросает на меня быстрый косой взгляд.
— Что?
Я поджимаю губы и качаю головой.
— Я всё ещё не понимаю, как ты так хорошо играешь на фортепиано.
Джонни пришлось многому научиться в отношении соблюдения времени и правильных движений рук, чтобы соответствовать счету для каждой песни в списке выступлений оркестра. Однако Джонни быстро учится. И, судя по всему, он музыкальный вундеркинд. Перед началом первой групповой репетиции он сел за фортепиано в зале, и его руки просто знали, что делать. Он исполнил «Каждый твой вдох»7 Стинга так, будто сам её написал. По его словам, это любимая песня его мамы. Я не сказала этого вслух, но подумала, что это судьба — это любимая песня и моей мамы тоже. Джонни ещё не очень хорошо читает ноты, но думаю, что это вопрос времени, поскольку ему удалось выучить большинство аранжировок для выступления оркестра, сопоставляя ноты, которые он слышит, с тем, что написано на бумаге. Как будто он учится задом наперёд.
— Я же говорил тебе, что моим любимым подарком на Рождество был мини-синтезатор, — ухмыляется он, затем берёт руками новый аккорд, выжимая приглушенный тон.
— Да, знаю. Но я четыре года занималась на фортепиано с женщиной, которая заставляла меня балансировать монетами на костяшках пальцев, когда я играла гаммы, и должна сказать, что тот факт, что ты лучше меня после того, как в детстве просто возился с игрушкой, заставляет меня чувствовать себя немного...
— Несовершенной? — Джонни приподнимает бровь, глядя на меня и наигрывая короткую мелодию тайного откровения «ту-ду-ду-ду».
Я наклоняюсь к нему с небольшой силой, и парень прижимает меня к себе в полуобнимании, от которого по моему животу и груди разливается волна жара. Цепляется пальцами за мой бицепс, кожа на коже, и я бросаю взгляд в сторону, чтобы убедиться, что мне это не привиделось. Нет, не привиделось. Его рука здесь, он обнимает меня, всё как у пары. Всё заканчивается с прочищением горла от моего отца. Джонни убирает руку и отодвигается к краю скамейки, увеличивая расстояние между нами.
— Эй, Джонни. Мне нужно, чтобы твои родители подписали это разрешение для участия в наших соревнованиях на выезде. — Мой отец подходит к фортепиано со сложенным бланком.
— В моём файле уже есть одно, для футбола. Я думал, что этого хватит...
Отец усмехается.
— Нет. Они хотят, чтобы в файле было по одному для каждого вида деятельности. Знаешь... закрыть лазейки, чтобы никто не подал в суд на школу или округ, если ты погибнешь в автобусной катастрофе, — отец несколько раз постукивает краем сложенного бланка по крышке фортепиано, затем расправляет его, оставляя для Джонни.
— Ясно. Да... имеет смысл.
Когда отец уходит в свой кабинет, Джонни несколько секунд смотрит на бланк, затем берёт его в руки и разворачивает. Просматривает первые несколько строк, и его грудь поднимается от тяжёлого вздоха.