- Чего сидишь, иди, ложись. Вижу же, что сидеть тяжело, - отчитал Лыков, вернувшись сразу же, как за гостями закрылась дверь.
- Олег, вот зачем ты так? – ругаться ей не хотелось. Все же весь этот кипишь с Ирочкой и Павлом из – за нее.
- Что опять принцессу не устроило? – с усталой усмешкой ответил он.
- Неужели, нельзя было не оскорблять Пашу, тем более при Ире?!
- Танечка, я его не оскорблял, - растягивая слова, так чтобы ей было доходчиво понятно, - я дал моральную установку, чтобы Павлик рядом с очередной особью женского пола не раскис и не попал под ее влияние. Иначе он никогда не выберется из - под бабского каблука.
- Это ты про что? – она растерялась.
- Это я про то, что Паша слишком быстро попадает под женское влияние. Катька им вертит, как хочет. Да что, Катька! Им даже ты помыкать смогла, а уж твоя Ирочка и подавно «смогет».
От того, что Таню из ряда достойных опять вычеркнули, стало обидно. Да, как же так- то, - она чуть зубами не скрипнула, сжав челюсти. Вроде как она не женщина. У Олега прямо – таки талант задевать все самое сокровенное и больное.
- Ну и чего, ты сидишь? Сказал же, иди, ложись! – Таня поддалась внутреннему протесту. Назло Лыкову, даже не дернулась, демонстративно осталась сидеть на кухонной табуретке. Олег ее протест проигнорировал, махнул рукой и ушел в гостиную комнату на бывший Танюшкин диван.
От нечего делать Таня рассматривала старенькие фасады кухонной мебели с памятными отпечатками времени. Блеклое пятно с неявными контурами - это когда – то, когда Тане было семь лет, она пыталась разрисовать дверцу масляными красками для рисования. Красивого узора не получилось. Папа оттирал ее художество скипидаром. И хотя краску оттерли, пятно осталось. Милое ее сердцу пятно, как воспоминание о счастливом детстве, в котором ей не влетело даже за такую шалость. Отец только посмеивался, что растит художницу.
Какое – то время она сидела в умиротворяющей тишине, пока Лыков не продефилировал в ванную комнату, бросив на девушку косой недовольный взгляд. Спустя еще пять минут он вышел из ванной и молча, потопал к себе даже не оглянувшись. Таня проследила за его удаляющейся «пятой точкой». Рельефно обтянутой «пятой точкой» в трикотажном трико:
«Такой симпатичный и такой противный! - с сожалением отметила она.- Зачем природа так щедро одаривает мужиков, которые этого не заслуживают?»
Чтобы немного расслабить поясницу она улеглась грудью на стол, сложила руки под голову, и принялась разглядывать на столешнице старые отметины из прошлых времен, времен счастливых из беззаботного детства. Их там накопилась превеликое множество, было о чем вспоминать. Тонкая, но глубокая царапина, это тоже ее рук дело. Лет в десять она с энтузиазмом взялась варить суп для отца. Мама в этот момент уехала в командировку, а Танечке хотелось быть хозяйственной. Она и рубила топором мясо, прямо на столешнице. Замерший кусок мяса сдаваться не собирался, вместо него сдался стол, за что и пострадал. И тогда ей, тоже ничего за это не было. Папа многое позволял любимой девочке.
За окном стали сгущается сумерки. В окнах соседних домов, один за одним загорались огоньки. И если изначально она сидела в знак протеста, то неожиданно глубоко провалилась в свои, воспоминания и отрешенно забылась. Вздрогнула Таня от того, что Лыков резко щёлкнул клавишей выключателя. На кухне вспыхнул свет.
- Ну и чего ты тут лежишь? – голос Лыкова был удивительно спокойным, даже умиротворяющим, без привычного повелительного нажима и ехидства.
За всю неделю, это был первый вечер, когда Лыков появился в ее квартире слишком рано и теперь допоздна слонялся из угла в угол, не оставляя шанса, проигнорировать себя симпатичного. Таня не поворачивая лица к Лыкову, задала риторический вопрос:
- Вот скажи, почему когда мы счастливы, мы этого не видим, не чувствуем … не понимаем?!
- Это только так, кажется, - ответа от него она не ждала, но Олег вдруг настроился на ее волну, - человек должен сам для себя творить свое счастье.
- Неправда! - наше счастье обычно зависит от тех людей, которые нас окружают, - грустно заключила Таня.