- А ты не сопротивляйся, - обхватив мой затылок, он потянул на себя за волосы, заставляя посмотреть на него.
- Отпустите… пожалуйста… - от слёз всё расплывается, пелена стоит перед глазами, а висящая одинокая лампа на потолке дополнительно ослепляет.
- Нет, хазйоI*… - протяжно произнёс Мансур, обрисовывая контуры моего лица (прим. красавица). - Разденься, покажи себя. Хочу увидеть и потрогать твоё тело. И, может быть, отпущу тебя потом.
Отрицательно помотала головой.
- Тогда я сам справлюсь, - он резко выпрямился во весь высокий рост, меня тоже дёрнул вверх за собой.
Попытался снять мою сорочку, но я увернулась, вцепившись в тонкую ткань, и получилось так, что он разорвал её точно по центру спины. Перехватила рваные края на груди, не позволяя обнажить себя полностью. Мансур зажал меня в углу своим мощным телом: целует шею, плечи, гладит бёдра, задирая подол сорочки, под которой ничего нет…
Сейчас он возбуждён и неуправляем…
«Руслан, спаси…» - понимаю, насколько глупо молить о помощи на расстоянии, только я в отчаянии. Больше отпор дать не смогу, сил бороться не осталось…
- Помогите!!! - вновь закричала, уже ни на что не надеясь.
В этот момент дверь бани с грохотом открылась, а внутрь влетели родители.
«Меня услышали! Хотя казалось: прошли долгие, мучительные, изнуряющие часы, а не считанные минуты пролетели» - испытав облегчение, слёзы хлынули с новой силой.
- Сын… - прошипел сквозь зубы отец. - Убери от неё руки, пока лично не отрубил их тебе…
И вроде не повысил голос, но сказал настолько угрожающе, что мурашки пробежали по коже от этого яростного звучания. Я даже не сразу обратила внимание, на кого именно направлена гневная эмоция. Главное: Мансур убрал свои ручищи – это всё, что волнует сейчас.
- Она сама себя предложила, - возразил в ответ он.
«Что за бред?».
- Нет! - я рухнула на пол, ударившись коленками, и зарыдала – обида вперемешку с болью вырвались на волю. Вдобавок, усталость навалилась и ядовитая тоска по любимому мужчине.
- Если ты видел женщину без платка – это ещё ничего не значит. Это не приглашение и не призыв! И то, что Маша – не мусульманка, тем более, не даёт тебе право вести себя так!
- Не жена она Руслану…
- А это никого не касается. Он твой старший брат – вот о чём помни. С тобой ещё поговорю. Позже, - неожиданно заступился отец, используя всю ту же грозную интонацию.
Потом подошёл ко мне, протянув раскрытую ладонь:
- Пойдём в дом, дочка, - сказал уже спокойно.
Я поднялась, приняв предложенную помощь и не забывая придерживать порванную сорочку. Амина, которая всё это время, молча, стояла и наблюдала в стороне, поспешила накинуть на мои плечи халат, а на голову – платок.
Родители довели до кровати. С трудом дошла: ноги не слушались – были слабыми, не гнулись и тряслись.
Упав лицом в подушку, старалась прийти в себя. И сначала вроде бы успокоилась… Но как только подумала, что чуть не стала жертвой насилия, да ещё здесь, где казалось бы была обещана защита и безопасность, меня накрыла очередная волна истерики.
- Помоги ей переодеться, - отец покинул комнату, оставив нас с Аминой наедине.
- Давай, милая, надо снять одежду, - она провела рукой по моей голове, поглаживая волосы.
Я послушно села, продолжая плакать. Все мысли о Руслане…
И тут в кармане её фартука, как по заказу, зазвонил телефон.
- Это сын… - смотрит растерянно и не торопится отвечать.
- Можно поговорить с ним? - вытерла слёзы, испытывая воодушевление.
- Он не должен узнать о произошедшем… А ещё лучше: пусть муж решает, как поступить…
18.2
Руслан
Не помню, как доехал до дома Константина… Сначала нужно выгрузить его пьяную тушу и только потом я могу быть свободен, чтоб поговорить с моей девочкой, без свидетелей. И, наконец, унять душевные терзания…
Поразительно… Нас обоих охватило тревожное чувство. С той лишь разницей, что для бывшего муженька это бред больного воспалённого сознания, пропитанного изрядной дозой алкоголя, помутнение рассудка на фоне утраты, горя и похорон, а для меня – реальность, и что-то внезапно пошло не так…
Как же бесит, что его ощущения вторят моим, словно настроен на единую волну с НЕЙ, чувствует ЕЁ на расстоянии, слышит голос, видит образы… Только не понимает происходящего, ссылаясь на запоздалые раскаяния и разъедающую вину – из-за чего постепенно сходит с ума, и хоть сомнений у него не осталось, смириться со смертью жены ему крайне сложно… Но теперь Маша – моя женщина! Одна мысль, что он испытывает всё это – вызывает жгучую ревность, которая ядом растекается по венам и травит разум…