Я ставлю свою сумку на стол для осмотра из нержавеющей стали и беру коробку, на мгновение, задерживая взгляд на Джеке, прежде чем открыть латунный замок. Когда я поднимаю крышку, открывается вид на подъязычную кость в гнезде из черного шелка, тщательно очищенную и законсервированную, перелом разделяет нежное левое крыло.
— Имя Тревор Уинтерс тебе о чем-нибудь говорит? — спрашивает Джек.
Я качаю головой, всплеск адреналина захлестывает моё сердце. В голове проносятся имена всех, кого я убила, но этого имени там нет.
Я как-то проебалась.
Удушение — не мой конек, так что перелом подъязычной кости не имеет смысла. Но, возможно, я совершила ошибку, и, конечно, Джек будет копать, пока не найдет это, и он ткнет меня носом в мои огрехи.
— Нет, — отвечаю я и уже почти захлопываю коробку и бросаю её ему обратно, когда поднимаю взгляд и действительно всматриваюсь в Джека. На его лице нет ни самодовольной, злорадной ухмылки, в глазах нет торжествующего блеска. Его выражения часто бывают такими едва заметными, и я потратила годы на наблюдение за ними, но такого я ещё никогда не видела. Похоже, он... обеспокоен. — Нет, — говорю я снова, на этот раз мягче. — Это имя мне ничего не говорит.
Джек кивает, словно он не удивлен, но едва заметное беспокойство всё ещё сохраняется в глазах, пока он смотрит мне в глаза.
— Уинтерс был странником. Он редко задерживался где-либо дольше, чем на год. Он высоко ценил свой интеллект, но никогда не останавливался ни на чем достаточно надолго, чтобы доказать это. У него было много подработок. Работал руками, чтобы свести концы с концами.
Я снова смотрю на кость, качаю головой, безуспешно пытаясь собрать воедино эти кусочки головоломки.
— Ты могла видеть его в своем районе, он мог прибивать черепицу на крыше. Красить гараж. Чинить забор. Ты могла и никогда не заметить его. Но он заметил тебя.
По спине пробегает холодок и спускается по позвоночнику. Мои губы приоткрываются, когда всё начинает вставать на свои места.
— Уинтерс любил посещать бар в центре города, который был популярен среди студентов, — говорит Джек. — The Scotsman. Я был там, ожидая, но не увидел его. Когда я решил остановиться на ночь, увидел, что мимо проезжает его грузовик. С ним был пассажир, но я не смог разглядеть кто. Было слишком темно. Но это была ты, не так ли?
Я киваю, хотя и не могу вспомнить эту часть ночи. Помню, как пробралась с друзьями в бар, расположенный вниз по дороге от The Scotsman, с поддельным удостоверением личности. Уинтерс, должно быть, был там и подсыпал что-то в мой напиток, потому что я ничего не помню ни о дороге домой, ни о том, как вошла в него.
Внезапные слёзы застилают мои глаза.
— Мой отец... он попросил человека починить забор сзади у переулка... Папа узнал бы его, когда он привел меня домой. Должно быть, он впустил Уинтерса.
— Вероятно, да.
Мне не удается сдержать тихий вскрик, в его преследующих нотах слышны все грани отчаяния.
Но это не просто отчаяние.
Это ярость предательства.
Я перекладываю коробку в левую руку, а правой обхватываю её, надавливая ногтями на швы, чтобы вызвать боль, и закрываю глаза. Мне вспоминается больница, место, которое ненавижу, испытывая отвращение даже к самым слабым воспоминаниям о стенах клиники, капельницах, боли от моих травм и сокрушительной, поглощающей потере в каждом мгновении бодрствовании. Но я возвращаюсь назад. Возвращаюсь к одному незначительному моменту, к одному маленькому замечанию.
К одному замечанию агента Хейса офицеру полиции, стоявшему у входа в мою палату.
— ...Просто убедись, что ты знаешь, кого принимаешь, — сказал он офицеру, который говорил о новой крыше, которую он планировал установить. — Не доверяй любому парню с улицы, понимаешь, о чем я? Никаких бродяг — никогда не знаешь, кого ты можешь впустить в дом.
Полицейский не знал, что на самом деле имел в виду Хейс. Как и я, до этого момента.
Хейс знал. Он, блять, знал, какого человека они ищут. Готова поспорить, Тревор Уинтерс был на его гребаном радаре. И будь то некомпетентность, или лень, или обычная глупость, это стоило мне семьи. Моей жизни.
— Нет, Кири, — говорит Джек, вырывая меня из моих мыслей. Я моргаю и смотрю вниз, пока он разжимает мою дрожащую руку, где ногти вдавили полумесяцы в мою плоть. Его голос мягкий, когда он кладет мои пальцы обратно на боковую стенку коробки. — Ты вскроешь свою рану.