- Что не почиваешь, воевода? Али звёзды вздумалось счесть? - Свитовинг неожиданно и беззвучно вышел из тьмы. - Так им счёта нет. Как нет счёта горестям да печалям человеческим. Ложись почивать, воевода. Хватит ещё на твой век волнений и раздумий.
Хозяин присел подле Светобора. Они помолчали, а затем Светобор спросил:
- А ты в кого веру имеешь?
- Я-то? В Рода верую. В землю-родительницу и жизнь, ею даваемую, - ответил волхв. - Здесь очень многие веру свою из-за Закрова принесли, сберегли и не променяли. Но и иной другой веры в мире сём предостаточно. Ибо и люд разный сюда попадает. Степняки свою веру несут, поляне свою, а северцы, вот как ты, свою. Что-то остаётся, некоторое меняется, впрочем, как и всё под Закровом. Правда и новонарождённых верований тоже хватает. Странных, чуждых, непонятных...
- А ты, хозяин, местным народился али случаем каким сюда забрёл?
- Забрёл. Да не случаем, - грустно усмехнулся волхв. - Ведал я про сие "место пропадшее", вот и стало мне страсть как интересно сбывать здесь. Был я тогда молодым да глупым. Дед меня обучал волхованию. Да сказывал, что вряд ли толк выйдет. Поелику вертляв был да неусерден. Вот и перестал он науке меня учить. А мне, малому, страсть как хотелось волхвом быть. Ну и пошёл я с урасью той, да и нашёл вот... то, что искал.
Они ещё посидели и помолчали, каждый, думая и вспоминая о своём.
- А кем оборачиваются колдуны да волхвы, ежели ступят под Закров? - нарушил молчание Светобор.
- А вот то неведомо. Коли ты о колдуне своём, то в гада какого превратится. Это завсегда так, - как зловред какой, то и гадом станет. Ну, а крыла али когти срастут у него, - так сие никому не дано знать. Пролетит рядом мушка, когда черту заповедную преступит - крыла вылезут, пробежит мураш - мурашом станет.
Старик замолчал, но почудилось Светобору, что прислушивается волхв, принюхивается и напрягает то его чутьё, что и прославляет его волховье племя.
- Но чую я его. - Как-то насторожённо и мрачно прошептал он. - Чую, под Закровом новую, могущественную, но злобную и от того чёрную силу. Словно бы тень на земле от занесённой косы. И ведать, значимый, ой какой значимый след после себя она оставит...
- А ежели друг верный да человек добрый? Кем тогда? - воевода опустил голову. - Ежели чудодара малость имеет?
- Ну, ежели дар малый да человек добрый... - Светобор почувствовал, как хозяин смотрит на него и улыбается. - То ничего душе такого человека не сдеется. Стеряет частичку человека, да самую малость. Но что тело... Самое главное - душу не стерять! Да не сменять человечью совесть на звериную.
- Так ты же вроде как волхв? - хитро улыбнулся в усы Светобор.
- Нет у меня ни крыл, ни копыт, ни чешуи. - в ответ усмехнулся хозяин заимки. - Но имея дар и преступив черту заповедную, и я утратил свою часть человеческого. Да только не внешний облик важен под Закровом. Важно лишь то, какой ты в душе и сердце. Потому как ежели с Родом в душе, да с совестью в сердце живёшь - никакая ворожьба тебе не страшна. Никакая судьба не сломает тебя. Поелику под Закровом в судьбу не верят... а творят сами.
- Ну а коли зверь какой пробежит подле? - спросил воевода, вновь задумавшись над такими превращениями.
- Людей-зверей не встречал, - пожал плечами Свитовинг. - Может, и нет таковых. Но вот зверья подобного вашим, прежним, да только видом несколько иным, да с разумом человеческим - таких хватает. Видимо, я так мыслю, что коли человек с животным черту пересекает, то разумом человек с животным делится. Одаривает человек умом животное. А вообще, по-разному бывает...
- Да как тогда узнать-то, человек он али зверь?
- А по повадкам его и узнаешь. Здесь, под Закровом, если кто себя человеком называет, то не значит, что он душу имеет. А кто, бывалоче, и выглядит как зверь какой, но внутри человеком себя ощущает. Облик человеческий не всегда душу имеет, а звериный может и душу великую иметь.
- Ровно как у нас в миру. - Светобор печально усмехнулся, вспомнив свою жизнь. - Вроде человек видом лепый, а внутри - хищник кровожадный.
Свитовинг поднялся и потянулся.
- Ступай. Ступай почивать, воевода. - Он ободряюще похлопал Светобора по крутому плечу. - Утро завсегда вечера мудренее будет.
Он скрылся в темноте, и вскоре послышался тихий скрип двери. Светобор вновь поднял голову и посмотрел на сохатого. Тот стоял на прежнем месте. Строгий, но добрый и мудрый. Воевода поднял руку и коснулся мохнатой шеи телёнка. Человек почувствовал тепло небесного зверя. Старый воин гладил эту шею, и ему передавались его спокойствие, и уверенность его матери. Воевода поднялся и, прошептав слова благодарности Роду и сохатым, отправился на боковую...
Летающая тварь настойчиво преследовала Гудима Шелеста, вот уже который раз напускаясь на него, и заставляя низко пригибаться к земле. И вот, наконец, она набралась наглости, или смелости, и села прямиком на голову разведчику. Тяжести Гудим не почувствовал, но лёгкое касание чего-то крохотного кожи человека возымело больше действия, нежели чем предшествующее гудение. Гудим открыл глаза и прогнал небольшую, но назойливую осу. Он обнаружил себя в маленькой комнате с единственным окном, в котором виднелись вершины чудных и неведомых растений. Гудим вспомнил все вчерашние происшествия и попытался сесть на постели. У него это получилось с заметным трудом и напряжением сил. Однако немного посидев, он почувствовал себя гораздо лучше. Вознамерившись подняться с одра сего, он оглядел помещение.
Длинное и широкое ложе располагалось у стены, противоположной окну, и было застлано не новыми, но свежими и чистыми покрывалами. В изголовье стоял небольшой стол со свечой в глиняной подставке, изображающей полураспустившийся цветок. Дальше по стене была дверь. Другая дверь - побольше - находилась прямо напротив. Под окном стоял сундук с запертой на замок крышкой. На сундуке Шелест увидел свою одежду, а под лавкой - сапоги. Облачившись, он также обнаружил, что дверь поменьше заперта изнутри, а большая открыта и выходит на задний двор. На дворе, как и в мире, было позднее утро, и начинался чудесный день конца серпеня. Задний двор оказался пуст, и Гудим, обойдя избу, увидел большой навес с сеном и воеводу, дремавшего в тени, сидя на колоде. Подле него стояла большая корзина с обрезью зелени, а на столе неподалёку - глубокий железный котёл, полный свежих и чищеных белых побегов толщиной с девичье запястье. От звука шагов Светобор проснулся. Он встал и, положив на стол нож, который до сих пор держал в руках, подошёл к разведчику.
- Жив, Гудим! - обрадовано заулыбался он. - Всё, как волхв молвил.
Пришёл Шибан с топором за поясом и с большой охапкой сухих травин. Он свалил их у печи, что стояла на улице, и тоже принялся, улыбаясь, хлопать друга по плечам. Поговорить толком им не дал Свитовинг. Он принёс два ведра и протянул их Шибану с поручением натаскать воды в баню. Затем дал большую суму с травами и две малые вязки Гудиму с наказом: одну пить, а другую жевать. Несколько щепотей иных трав из сумы пошли в котёл с резаным растением. Посолив напоследок, волхв наказал воеводе топить летнюю печь, а сам же, дав Гудиму ещё пару советов, ушёл в избу.
Гудим лежал в тени навеса на сене, слушал пение птиц в травяном лесу и рассказы Светобора, и подошедшего от коней Смеяна. Воевода повторил всё, что поведал им вчера волхв, и о том, что на заре они учинили Первуше знатную краду на небольшом кладбище Свитовинга, на коем-то и было всего три могилы неизвестных людей, также пришедших из Закрова, и попавших либо на стрелу восинам, либо на меч бандитам. Первушу, как воя и дружинника княжьего, положили в простой срачице и портах на высокое ложе из поленьев, выкопали под ним глубокую яму и предали священному огню. Затем, как обрушилось величественное погребальное возвышение, в яме на пепел сложили в фигуру человеческую весь скарб павшего воина. Однако, по походному уставу, весь доспех и всё оружие, которое было при нём в бою, было взято с собой.
Гудим сильно сокрушался об этом могучем, смелом воине, добром и простоватом человеке. Но более всего его поразила жуткая быль о неведомых Крисях, об их чудовищном ритуале, о Закрове и его создателе, что никак не вязалось с этим дивным и интересным новым миром. Окружавшие травяные заросли манили и дюже интересовали молодого разведчика. Если бы не надоедливая боль в ране, мешавшая движению, он бы давно принялся исследовать ближайшие кусты и травины. Собственно, из-за этих природных, переданных ему при рождении от деда, тяги и таланта к исследованию, познанию и умному смеканию, да запоминанию всего разузнанного, и принял его воевода разведчиком в свою дружину.