- Примерь подарок, красавица. Порадуй меня.
Девушка вырывалась из крепких рук Збигнева, как могла, но тот, скаля зубы в звериной улыбке, ещё сильнее притягивал и прижимал её к себе.
- Всю соль отдам! Збигнев! Всю! - Аполлинария вновь попыталась встать, но её опрокинул удар ногой. - И жёлтую, и белую отдам! Только пусти её!
В это время Свитка, рвавшаяся из лап похотника, случайно махнула рукой и смазала Двуглаву по морде.
- Соль, говоришь?! - вскипел тот. - Даже белую соль отдашь?! Теперь только белизна её тела сможет искупить моё оскорбление!
Збигнев в ярости рванул сарафан на Свитке. Послышался треск разрываемой ткани и пронзительный крик девушки.
- Не желаешь по-хорошему подарок надеть?! - Двуглав махнул тканью, и та развернулась красивым расшитым платом тонкой работы. - Что ж, девка, по стыду прикроешься!
Лежавшая на земле Аполлинария вдруг увидела, как впервые поднял голову Молчан. Она попыталась закричать и остановить его, но было уже поздно.
Молчан только взялся за лапоть, когда услышал треск разрываемой ткани и рвущий душу девичий крик. Крик не боли, но крик страха. В его голове что-то промелькнуло, и "игла" памяти больно кольнула его нервы. Верно, он уже слышал подобный крик. Слышал, ровно перед тем, как окунуться в пустоту своей памяти. Молчан поднял голову и посмотрел, как бьётся в цепких лапах бандита с петушиными перьями Свитка в разорванном сарафане. И тут его взгляд застыл. Непочинённый лапоть выпал из рук. Казалось, время остановилось. Молчан долго смотрел и не мог отвести взора. Но вовсе не от петушиного хвоста, и даже не от белоснежной девичьей груди, потревоженной супостатом. Его взгляд застыл в болевой волне воспоминаний, прикованный к одной лишь знакомой малахитовой точке во всей чуждой ему картине этого мира. Узор плата сплетался в знакомые картины, выписывая мотивы прошлой жизни. Его жизни. Там была пожилая мать, добрый, но строгий отчим, сёстры и братья, уютная изба, большое хозяйство. И ровный, густой голос нечасто появляющегося в его жизни отца, привыкшего, чтобы все окружающие внимали силе его. Там была его служба и редкие, но очень важные и глубокие по смыслу и мудрости разговоры с отцом. Был князь. И в самой середине малахитовых воспоминаний серебряной росшитью белой лебеди с распростёртыми ввысь серпами изящных крыл была она, - княжна Асилиса. А с ней, с её нежным и звонким девичьим голосом, шепчущим струящуюся из сердца гордой птицы искреннюю любовь, было его имя.
Парень встал и, поглощённый раскрывающимся малахитовым цветком воспоминаний, медленно двинулся к спасительной зелёной точке. На полпути его грубо остановили толчком в грудь. Молодой человек поднял голову, и увидел стоящего перед ним бандита, с кривым ножом в руке. Нож поднялся и упёрся ему в подбородок. И тут же в голову врезался истеричный голос:
- Лучше тебе сидеть на своей лавке и штопать драные лапти. Слышишь, лешачина?
Парень почувствовал, как остриё ножа уже в который раз колет ему шею.
- Давай-давай, лешачина, плети свои лапти. А не то я...
Договорить Вторяк не успел. Огромный кулак без особого размаха резко врезался ему в живот. Длины руки его хозяина хватило, чтоб даже не делать встречного шага. Вторяк выпучил глаза и, как выброшенная на брег рыба, стал хватать воздух ртом. Нож выпал из его рук и глухо ударился оземь. Саданувший Вторяка парень, оттолкнул его и продолжил свой путь к платку. Бандит рухнул подле застывшей в страхе и изумлении Аполлинарии. Второй разбойник, тыкавший в пса копьём, оставил это занятие и, повернувшись на шум, замер с открытым в растерянности ртом. В тот же миг быстрая, гибкая тень перемахнула небольшой соседский забор, и рванулась к выпавшему из рук Вторяка ножу. Паренёк-сосед и помощник Свитки, подхватил с земли оружие и метнулся к рвавшемуся с верёвки Листику. Ещё мгновение, и огромный пёс, уже давно выбравший для себя цель, стрелой яростно рванулся с места. Бандит с копьём не успел сделать и пары шагов к своему хозяину, как со спины на него набросился пёс. Падая, человек лишь смог развернуться, и сунуть поперёк в пасть мстителю древко своего оружия.
Всё это время юноша шёл к своей малахитовой цели, не обращая внимания ни на схватку бандита с животным, ни на растерянность в глазах и позе главаря, ни на делавшего попытки доползти до калитки Вторяка. Он ничего не замечал, да и не мог, пока ему вновь не преградили путь. Двуглав внезапно выпустил Свиту и выхватил из ножен меч, который стальной молнией взрезал воздух перед надвигающимся на него парнем. Тот остановился и, кажется, в первый раз посмотрел на Збигнева.
- Откуда у тебя плат сей? - с хрипотцой в горле проговорил он.
- Я с тупыми пнями не разговариваю, - Двуглав уже не паясничал, - я их разрубаю.
С этими словами он кинулся на парня, рубанув снизу вверх. Молчан отклонился в сторону и ушёл от удара. От следующего удара, на обратном ходе, он отшатнулся назад. Третий удар был колющим, направленным в грудь, но и тот не достиг человека. Парень тыльной стороной ладони поддел плоскую сторону меча. В тот миг, когда рука с оружием подлетела вверх, всё тот же здоровенный кулак, что свалил Вторяка, впечатался в челюсть Збигневу. Голова его резко откинулась вверх и в сторону. Клацнули зубы, раздался хруст и чавканье. Бандит взмахнул руками и рухнул на спину, напрочь потеряв сознание. Зелёный плат следом за ним плавно приземлился рядом. Парень поднял его и осмотрелся по сторонам. У собачьей конуры сидели на земле староста и Свита, а подле них стоял сосед-мальчишка, держа перед собой кривой бандитский нож. Пёс Листик довольно ловко справился с древком копья и, несмотря на торчавшее из его бочины остриё, уже подбирался к горлу обидчика. Вторяк, тут же почувствовавший себя лучше и движимый огромным желанием непременно спастись, на корячках дополз до калитки и поднимался на ноги. Парень большими шагами двинулся к нему.
- А-а-а-а-а-а! Помогите! - увидев свою смерть, заорал на всё селение Вторяк. - Осалыг! Созывай всех! Двугла-а-а-а...
Вторяк вновь не успел договорить. Его ноги, оторванные от земли, задёргались, ища опору, а ладони обхватили сдавливающую его горло руку.
- Откуда это у твоего хозяина? - молодой человек поднёс к лицу Вторяка вторую руку, сжимавшую в кулаке платок.
Вторяк замотал головой, но вместо покаяний попытался дотянуться своими пальцами с грязными и обломанными ногтями до очей парня. Тот резко дёрнул рукой и сильнее сжал кулак. Раздался хруст, и тело бандита обмякло. Отпустив его, парень выглянул за калитку. Там по улице уже бежало четверо вооружённых воинов. Не мешкая, парень сунул плат себе за ворот и широким шагом пошёл к избе. Он проследовал мимо Свитки, вытаскивающей из бочины пса застрявшее там остриё копья, и мимо застывшей в немом ужасе Аполлинарии. Когда он подошёл к стене избы, где была приставлена дубина, наводившая уже пару раз ужас на его противников, за его спиной своё прежнее место занял сосед-парнишка. Теперь в его руках был меч Двуглава. Парень взял дубину и повернул назад, но на обратной дороге его остановил испуганный возглас:
- Молчан! Не ходи, прошу тебя!
Он оглянулся, и увидел заплаканные глаза девушки, с мольбой и страхом глядящие на него. В её руках был платок Аполлинарии, коим она зажимала рану собаки. Сама же староста явно не знала, что делать. Она сидела с растерянным видом и попросту взирала на парня.
- Яромир, - спокойно проговорил он. - Меня зовут Яромир.
Он улыбнулся девушке и двинулся навстречу вбежавшим, снеся напрочь калитку, четверым бандитам.
Вооружены они были словно лапотное ополчение на стадо бодливых коз: сучковатые палицы, укороченный бердыш, кривые засапожники и лишь один ржавый меч. Вот его то, хозяина, Яромир постарался "угомонить" в первую очередь.
Чтобы не быть окружённым, парень отступил на шаг, ушёл от бердыша, отбил палицу и, пропустив сбоку меч, ударом торца травины у себя в руках, проломил мечнику лбину. Далее, ухватив своё бревно за один конец, он, так и не подпустив к себе оставшихся бандитов на расстояние их удара, попереломал двоим из них хребты и шеи. Последний, получив дубины мощный удар под дых, рухнул на колени пред воем.