- Погоди, Яромир, - Аполлинария отвела его руку в сторону. - Ты ему рыло набок свернул, и челюсть вышиб. Он теперь только мычать и может.
Яромир выпустил главаря и подошёл к бандиту, коего привели последним. Тем же самым образом, что и его хозяина, он подтащил сего пленника к себе и, не говоря ни слова, чиркнул по лбу стрелой. Бандит заорал и задёргался в руках парня. Затем Яромир повторил свой вопрос и приставил стрелу к его глазу.
- Не ведаю я, плат сей! - вопил, мотая головой, бандит. - Малый я человек в сем деле!
Он засучил ногами, и его штаны окончательно спали до колен. Бандит задёргался и заорал ещё сильнее, когда остриё его же собственной стрелы вонзилось ему в нижнее веко.
- Истинно, не ведает он. Шестиглава плат сей. У него Двуглав его и выменял.
Яромир отпустил стрелка и выпрямился. Все смотрели на добровольно сдавшегося бандита. Тот по-прежнему сидел, подтянув к себе ноги, и низко склонив голову. Двуглав яростно зашипел на него, но тут же получил пинок от Яромира.
- Где сыскать Шестиглава сего, ведаешь? - продолжал допрос парень.
- Я ведаю, - ответ бандита опередила молчавшая до сих пор, и только внимательно вслушивающаяся в разговор Аполлинария. - Эти, всё одно, коли и знают, дак не скажут. А коли и скажут, то соврут.
Збигнев издал что-то похожее на смешок, но получил пинок уже от старосты.
В это время в открытые ворота, громыхая колёсами, въехала телега. Бык втянул её на гору и остановился подле ворот амбара.
- Стаскивай всё обратно в амбар, - распорядилась староста и, обратившись к Яромиру, добавила шёпотом:
- Свитка знает дорогу, она и сведёт. Обожди малость.
Аполлинария принялась отдавать команды. Все забегали и засуетились. Был распряжён бык и отведён в хлев, телега откатана за амбар. Пленных бандитов обыскали и сняли с них все доспехи. Затем, крепко связав Двуглава, их отвели в подземную часть селения. К тому времени, как телеги во дворе не стало, на её месте образовалась большая куча из оружия и доспехов, которые селяне не постеснялись снять со всех мёртвых и живых бандитов. Под конец в ворота втащили, держа под руки, чёрной спиной вверх беглого двуехвоста Осалыга. В его спине и затылке торчали две стрелы. Тело двуехвоста также было брошено подле остальных и обыскано. Яромир подошёл к Осалыгу и теперь по-новому смотрел на этого двухвостого стрелка. Никогда в своей жизни он не видел, да и не мог себе даже представить, что на свете живут такие бестии.
Распоряжения старосты дошли и до кучи с оружием. Она предложила Яромиру забрать себе всё, что он пожелает, и когда тот из всех трофеев выбрал бердыш на длинном и массивном топорище да широкий, набранный пояс Двуглава, Аполлинария раздала оставшееся селянам. Яромиру ещё с первого раза понравился сей бердыш. Когда-то это оружие с широким и массивным полукруглым лезвием, с одним трёхгранным шипом на противоположной его стороне и ещё одним, таким же на его верхнем торце, был насажен на длинное древко. Но сейчас, укороченный в два раза по длине рукояти, он устраивал Яромира как нельзя лучше.
Когда люди стали потихоньку расходиться, Яромир увидел зарёванную Свитку с собачьим ошейником в руках. Он, застегнув пояс и заткнув за него палаш, подошёл к девушке. Свита подняла на него всё ещё полные слёз глаза и шмыгнула носом.
- Свита, ты меня сведёшь к Шестиглаву? - обратился к ней Яромир.
Девушка растерянно заморгала глазами.
- Я не знаю... - всхлипывая, начала она.
В это время её прервала Аполлинария. Она встала между парнем и девушкой и ласково прижала Свиту к себе.
- Ровно я вас одних отпущу. Пошлю с вами охотников. Вот как только оборужатся, и можете сразу выступать, - заспешила она.
- Далече ли до Шестиглава? - парень смотрел на девушку, на её мокрые и ничего не понимающие, растерянные глаза, тоже не достаточно разумея, что происходит.
- Коли мешкать не станете - к ночи доберётесь, - сказала староста и обратилась к Свитке:
- Пойдём в избу, я тебя соберу.
Она развернула девушку и повела её в сторону дома. Яромир уловил тревожный взгляд Свиты. Он хотел было пойти за ними, как вдруг кто-то хлопнул его по плечу. Яромир обернулся и увидел одного из молодцов с палицами, приведшими стрелка со спущенными штанами. Молодец улыбнулся ему и отправился по своим делам.
- Молодец, Молчан..., или как тебя там! - к Яромиру подошёл весёлый, бородатый Ваг. В руках он держал лук двуехвоста. - Молодец, отлично с ними управился!
Ваг обнял парня за плечи и повёл к выходу.
- Аполлинария уже сказывала, что собираешься на Шестиглава. Пойдём, Свитка, поди, уже готова. А мне-то самому собраться - подпоясаться!
Они отправились к избе старосты. На их пути встречались изумлённые поселяне, - некоторые из них улыбались Яромиру, иные хлопали по плечу и жали руку. Многие с интересом смотрели на него так, как будто бы увидели этого большого парня впервые. Некоторым хотелось подойти и заговорить с "новообретённым" человеком, но Ваг отправлял любопытствующих дальше по своим делам. Впрочем, оглядевшись, парень заметил и другие настроения в народе. Так, некоторые бабы ходили с испуганными и даже зарёванными лицами, а старики, и большей частью старухи, охали и цокали языками: "То ли ещё станется...?"
- Ты на них не гляди. Старые люди, и думы у них старые, как их кости. Не гнутся никак, сказал Яромиру Ваг, заметивший его беспокойный взгляд.
Они вместе вышли из ворот, и перешли улицу на ту сторону, где была изба старосты.
- Наши деды жили под Двуглавом. Правда, то был совсем другой Двуглав, старого-то Гуня, его собственный сын-то, и прирезал. Да и глав у разбоища было всего четыре. Вот старики-то отмщения от оставшихся в логове разбойничьем и забоялись.
Ваг и Яромир вошли в свёрнутую набок калитку, и Яромиру сразу бросилось отсутствие собаки. На него никто не лаял, не рвал верёвку. Листик лежал подле будки под кожушком, и было непонятно - жив он или мёртв. Из избы им навстречу вышли Аполлинария и Свитка. Девушка была одета в тёмно-зелёные сапожки и лёгкий, узкий кафтанчик. Голову её покрывал голубенький платочек.
- Свита сведёт, куда надо. - Староста подвела за руку девушку и подтолкнула её вперёд:
- Тебе доверяю. Береги её, Яромир. Как зеницу ока, береги!
- Уберегу. - Кивнул парень. - Голову сложу, но уберегу.
Девушка как-то стыдливо смотрела на свои, видимо, редко одеваемые сапожки.
- Ижде Скорик? - обратилась староста к Вагу.
- Идёт Скорик. Сей миг примчится! - весело отозвался бородач. - Вот Алаух, жаль, подранен! Иначе бы все эти сикари...
- Ваг! - резко оборвала охотника староста. - Горазд ты болтать. Лучше бы Скорика поторопил.
Ваг не обиделся и хотел уже отправиться за своим товарищем, но тот вскоре и сам показался в калитке. Скорик покосился на пустую будку и подошёл к старосте.
- Я готов, - просто сказал он, встав рядом с Вагом, и поправляя горит.
Аполлинария передала Вагу увесистый мешок с припасами в дорогу и нагнулась поцеловать Свитку. Затем, прижав к своей груди оберег, с болью в сердце стала наблюдать за тем, как постепенно скрываются из виду молодая девушка, почти ещё девочка, и трое взрослых мужчин. Нет, она совсем не хотела этого, но не могла поступить иначе. Не могла во благо и ради жизни её селения...
Аполлинария вернулась в избу и закрыла дверь изнутри. Затем она прошла в дальний угол дома, в тот самый, встроенный в гору. Большим ключом, висевшим у неё на шее, староста отперла замок и толкнула низенькую дверь. Дверь, сбитая из толстых травин, мягко поддалась и отворилась вовнутрь. Такая дверь, обязательно толстая и надёжная, запиравшаяся на единственный ключ, который хранился при хозяине дома, имелась в каждой избе селения. Аполлинария ступила в темноту. Взяла и зажгла старую лампу на масле, висящую сразу за проходом, и заперла за собой дверь. Далее она шла по тёмному и узкому, на одного человека, переходу. Самые мощные или самые живучие растения с поверхности умудрялись простирать сюда свои корни, которые белесыми чёрточками и отростками мелькали на свету. Было сыро, и пахло подземельем. Никаких звуков, кроме гулких шагов самой старосты, не было вообще. Вскоре тоннель стал расширяться, протемнели мимо три дыры-прохода, ведущие в разные стороны, и появились крепи и арки. Наконец, староста вышла в широкий коридор, пол которого был выстлан толстыми травинами. Коридор вывел её в огромное пространство. Оно давило своей тёмной глыбой так, что ощущалось кожей. Свет лампы здесь не упирался ни во что. Он освещал лишь невысокое ограждение, за коим господствовала пустота и неширокие дощатые переходы в обе стороны. Когда-то неизмеримо давно, эту нору и сложнейшую паутину ходов, в которые она вела, прорыл какой-то подземный грызун. Прорыл, да так и оставил, укрытую законами Закрова.